воздуху, стал равномерно кричать.


XXXII


Сознание полной слепоты едва не довело  Кречмара  до  помешательства.
Раны и ссадины зажили, волосы отросли, но адовое ощущение плотной,  черной
преграды оставалось неизменным. После припадков смертельного ужаса,  после
криков и метаний, после тщетных попыток сдернуть, сорвать что-то с глаз он
впадал в полуобморочное состояние, а потом снова начинало нарастать что-то
паническое,  нестерпимое,  сравнимое  только   с   легендарным   смятением
человека, проснувшегося в могиле.
Мало-помалу, однако, эти  припадки  стали  реже,  он  часами  молчал,
неподвижно лежа на спине и слушая звуки провансальского дня, но  вдруг  он
вспоминал утро в Ружинаре, с которого все, собственно говоря, и  началось,
и тогда принимался стонать, вспоминая уже другое - небо, зеленые холмы, на
которые  он  так  мало,  так  мало  смотрел,  и  опять  поднималась  волна
могильного ужаса.
Еще в ментонском госпитале Магда прочла ему вслух письмо от Горна  из
Парижа такого содержания:


"Я не знаю, Кречмар, чем я был больше ужален - тем  ли  оскорблением,
которое Вы мне нанесли Вашим внезапным, беспричинным  и  крайне  неучтивым
отьездом, или бедой, приключившейся с Вами. Несмотря на обиду, которая  не
позволяет мне даже навестить Вас, я, поверьте, всей душой скорблю  о  Вас,
особенно когда вспоминаю Вашу любовь к живописи,  к  роскошным  краскам  и
утонченным  оттенкам,  ко  всему  тому,  что  делает  зрение  божественным
подарком свыше. Есть люди (Вы и я принадлежим к их числу),  которые  живут
именно глазами, зрением, - все остальные чувства  только  послушная  свита
этого короля чувств.
Сегодня я из Парижа уезжаю в Англию, а оттуда в Нью-Йорк  и  вряд  ли
скоро повидаю опять родную страну. Передайте мой  дружеский  привет  Вашей
спутнице, от капризного нрава которой - кто знает? - быть может,  зависела