легко устранимой опасностью. Герман слушал сквозь органную музыку боли
этот банальный любовный лепет и думал о том, что им не узнать никогда, как
точно запечатлел их слова неприметный господин с флюсом, листающий журнал.
Вдруг открылась дверь, из нее быстро вышел выпущенный из ада пациент, а на
пороге встал, оглядывая собравшихся и медленно намечая пригласительный
жест, высокий, страшно худой врач с темными кругами у глаз, - сущий
мементо мори. Герман ринулся к нему, хотя знал, что суется не в очередь,
и, несмотря на покрики мементо, раздавшиеся в приемной, проник в кабинет,
где против окна стояло воскреслое, и которого, которые на блеск
инструментов, почти на зубовные, любовные постучу-постуча из-за жужжащего,
которые перед которыми малиновое небо, большое, энное и прежде того то же
что и то, и внизу, и на зу, и тараболь, это было ийственно..."
Он еще читал долго, но уже читал зря - скрежет и шум, шум удаляется,
молчание, молчание, он кончил.
"Ну, как тебе нравится, Бруно?" - сказал он, отцепив очки.
Кречмар лежал на спине с закрытыми глазами. Зегелькранц мельком
подумал: "Неужели я его усыпил?" - но в это мгновение Кречмар приподнялся.
"Что с тобой, Бруно? Тебе плохо?"
"Нет, - ответил он шепотом. - Это сейчас пройдет".
"Выпей воды, - сказал Зегелькранц. - Она очень вкусная".
"Ты с натуры?" - невнятно спросил Кречмар.
"Что ты говоришь? "
"Ты с натуры писал?"
"Ах, это довольно сложно. Видишь ли, дантиста я взял, у которого был
давным-давно. Но он был не дантист, а мозольный оператор. Но вот,
например, в приемную я целиком поместил группу людей, которых специально
для этого изучил, едучи в поезде. Да, я с ними ехал в одном купе и оттуда
преспокойно пересадил их в рассказ, причем заметь - с абсолютной
точностью, точность важнее всего".
"Когда это было - купе?"
"Что ты говоришь?"
"Когда это было - что ты ехал?"
"Не помню, на днях, кажется, когда мы с тобой встретились, - я тут
часто разьезжаю. Эти двое черт знает как миловали друг друга -
удивительно, что когда иностранцы..."
