подошел к ней вплотную, взял за кисти, хотел ее поцеловать, но попал в ее
шапочку. "Оставьте, - пробормотала она, наклоняя голову. - Оставьте, это
нехорошо". "Но вы еще не уйдете, у меня никого нет в мире, кроме вас".
"Нельзя, нельзя", - ответила она, вертя ключом в замке и напирая на дверь.
"Завтра я буду опять ждать", - сказал Кречмар. Она улыбнулась ему сквозь
стекло.
Кречмар остался один, он, отдуваясь, расстегнул пальто, почувствовал
вдруг легкость и наготу левой руки, поспешно надел еще теплое кольцо и
пошел к таксомоторной стоянке.
IV
Дома ничего не изменилось, и это было странно: жена, дочь, Макс
принадлежали точно другой эпохе, мирной и светлой, как пейзажи ранних
итальянцев. Макс, весь день работавший в театральной своей конторе, любил
отдыхать у сестры, души не чаял в племяннице и с нежным уважением
относился к Кречмару, к его суждениям, к темным картинам по стенам, к
шпинатному гобелену в столовой.
Кречмар, отпирая дверь своей квартиры, с замиранием, со сквозняком в
животе, думал о том, как сейчас встретится с женой, с Максом, - не почуют
ли они измену (ибо эта прогулка под дождем являлась уже изменой - все
прежнее было только вымыслом и снами), быть может, его уже заметили,
выследили, - и он, отпирая дверь, торопливо сочинял сложную историю о
молодой художнице, о бедности и таланте ее, о том, что ей нужно помочь
устроить выставку... Тем живее он ощутил переход в другую, ясную, эпоху,
которую он за один вечер так лихорадочно опередил, - и, после мгновенного
замешательства от вида неизменившегося коридора, от белизны двери в
глубине, за которой спала дочка, от честных плеч Максова пальто, любовно
надетого горничной на плюшевую вешалку, от всех этих домашних знакомых
примет, наступило успокоение: все хорошо, никто ничего не знает. Он пошел
в гостиную: Аннелиза в клетчатом платье, Макс с сигарой да еще старая
знакомая, вдова барона, обедневшая во время инфляции и теперь торговавшая
коврами и картинами... Неважно, что говорили, - важно только это ощущение
