бежала дальше,  уже  по другому: клокоча, вся сизая и снежная от пены, и так
ударялась то  в  одну,  то в другую  сторону конгломератового  каньона,  что
казалось, не выдержит  гудящая крепь горы; по  скатам  которой, меж  тем,  в
блаженной тишине цвели  ирисы, --  и вдруг, из еловой черни на ослепительную
альпийскую поляну  вылетало  стадо маралов,  останавливалось трепеща... нет,
это лишь воздух трепетал, -- они уже скрылись.
Особенно ясно я  себе  представляю --  среди  всей  этой  прозрачной  и
переменчивой  обстановки,  --  главное  и  постоянное  занятие  моего  отца,
занятие, ради которого он только и предпринимал эти  огромные путешествия. Я
вижу, как, наклоняясь с седла,  среди грохота скользящих каменьев, он сачком
на длинном древке зацепляет  с размаху и быстрым поворотом кисти закручивает
(так,  чтобы  полный шуршащего  биения конец  кисейного мешка перелег  через
обруч)  какого-нибудь  царственного  родственника  наших  аполлонов, рыщущим
полетом несущегося  над опасными  осыпями; и не только он  сам, но  и другие
наездники (младший урядник Семен Жаркой,  например, или бурят Буянтуев,  или
еще  тот представитель мой,  которого в  течение  всего  моего отрочества  я
посылал  вдогонку  отцу), бесстрашно лепясь  по  скалам,  преследуют  белую,
многоочитую  бабочку,  ловят  ее, наконец;  -- и  вот  она  в  пальцах отца,
мертвая, с загнутым книзу, желтовато-волосистым, похожим на вербную сережку,
телом и  с кровавым крапом у корней сложенных крыльев, глянцевито хрустких с
исподу.
Он избегал  мешкать,  особенно  для  ночевок,  на  китайских  постоялых
дворах,  не любя их за "суету, лишенную  души",  т.  е. состоящую  из  одних
криков,  без  малейшего намека на  смех; но странно, -- потом в  его  памяти
запах этих таней,  этот особый воздух  всякого места  китайской оседлости --
прогорклая смесь кухонного  чада, дыма от сжигаемого назема,  опия и конюшни
-- говорил ему больше о  его любимой  охоте,  нежели вспоминаемое благовоние
нагорных лугов.
Передвигаясь с  караваном  по Тянь-Шаню, я  вижу  теперь,  как близится
вечер, натягивая тень  на  горные скаты. Отложив  на  утро трудную переправу
(через  бурную  реку  переброшен ветхий  мост  с  каменными  плитами  поверх
хвороста,  а  на той  стороне  подъем  крутенек, а  главное  -- гладок,  как
стекло), караван расположился на ночлег. Пока еще держатся  закатные  краски
на воздушных ярусах неба, и готовится  ужин,  казаки, сняв с животных сперва
потники  и  войлочные  подкидки,  промывают  им  раны,  набитые  вьюками.  В