дробленого гороха,  от серебра  в  слитках  до  гвоздей для подков); и после
панихиды  на  берегу  озера  у  могильной  скалы  Пржевальского,  увенчанной
бронзовым орлом -- вокруг которого безбоязненно располагались местные фазаны
-- караван трогался в путь.
Я вижу затем, как, прежде чем втянуться в горы, он вьется между холмами
райски-зеленой окраски, столько-же зависящей от их травяного покрова, кипца,
сколько  от  яблочно-яркой  породы, эпидотового сланца, слагающей  их.  Идут
гуськом, эшелонами,  плотные, сбитые  калмыцкие лошади: парные, ровного веса
вьюки охвачены арканом дважды, так, чтобы не ерзало ни что,  и каждый эшелон
ведет  за повод казак. Впереди каравана, с берданкой за плечом  и сеткой для
бабочек  наготове, в  очках,  в  коломянковой  блузе, верхом на белом  своем
тропотуне едет отец в сопровождении джигита.  Позади  же отряда -- геодезист
Куницын (так я это вижу), величавый старик,  невозмутимо  пространствовавший
полвека,  со своими  инструментами  в футлярах  -- хронометрами,  буссолями,
искусственным  горизонтом,  --  и  когда он  останавливается,  чтобы  делать
засечки  да записывать  азимуты  в  журнал,  его лошадь  держит  препаратор,
маленький,  анемичный  немец,  Иван  Иванович  Вискотт,   бывший  гатчинский
аптекарь, которого мой  отец когда-то научил приготовлению птичьих  шкурок и
который с тех  пор участвовал во всех его  экспедициях, покамест не помер от
гангрены летом 1903 года в Дын-Коу.
Далее я вижу горы: хребет Тянь-Шань. В поисках перевалов (нанесенных на
карты  по  расспросным  данным,  но  впервые  исследованных  отцом)  караван
поднимался  по  кручам,  по узким карнизам, соскальзывал на север, в  степь,
кишевшую сайгачатами, и поднимался опять на юг,  тут  переходя вброд потоки,
там стараясь  пройти  в  полную  воду, -- и вверх,  вверх по едва проходимым
тропам. Как  играло  солнце!  От  сухости  воздуха  была поразительно  резка
разница между светом и  тенью: на свету такие вспышки, такое  обилие блеска,
что порой  невозможно  смотреть на  скалу,  на  ручей; в  тени  же --  мрак,
поглощающий подробности:  так  что  всякая  краска жила волшебно  умноженной
жизнью, и менялась масть лошадей, входивших в тополевую прохладу.
От  гула  воды  в  ущелье  человек  обалдевал,  каким-то  электрическим
волнением  наполнялась  грудь и голова;  вода  мчалась  со  страшной  силой,
гладкая  однако,  как раскаленный  свинец,  но вдруг  чудовищно  надувалась,
достигнув  порога, громоздя разноцветные волны, с  бешеным ревом падая через
блестящие лбы камней,  и с трех саженей высоты, из-под радуг рухнув во мрак,