все путешествия отца, точно их сам  совершал, видел во  сне вьющуюся дорогу,
караван, разноцветные  горы, завидовал отцу безумно, мучительно, до слез  --
горячих и  бурных, которые вдруг вырывались у меня за столом, при обсуждении
писем  от него с  дороги  или  даже при простом  упоминании  далекой-далекой
местности. Каждый год,  с  приближением весны, перед  переездом  в деревню я
чувствовал в  себе бедную  частицу  того, что  испытал  бы перед отбытием  в
Тибет.  На Невском проспекте, в последних числах марта, когда  разлив торцов
синел  от сырости  и  солнца, высоко  пролетала над экипажами вдоль  фасадов
домов,  мимо  городской думы, липок сквера, статуи Екатерины, первая  желтая
бабочка.  В  классе   было  отворено   большое  окно,  воробьи  садились  на
подоконник, учителя  пропускали  уроки, оставляя вместо них  как бы квадраты
голубого  неба, с  футбольным  мячом,  падавшим  из голубизны. Почему-то  по
географии у меня  был всегда  дурной  балл, а ведь  с  каким выражением  наш
географ, случалось,  упоминал имя моего отца, как при этом обращались ко мне
любопытные глаза моих товарищей, как у меня самого от стесненного восторга и
боязни восторг выказать приливала и отливала кровь, -- и ныне, когда я думаю
о том, как мало  знаю, как  легко могу совершить где-нибудь дурацкий промах,
описывая  исследования отца, я вспоминаю  себе  на  пользу  и  утешение  его
смешнейший  смешок, когда, посмотрев мимоходом книжонку, рекомендованную нам
в   школе   тем   же  географом,  нашел  очаровательный  ляпсус,   сделанный
компиляторшей  (некой  госпожей   Лялиной),   которая,  невинно  обрабатывая
Пржевальского  для средне-учебных  заведений,  приняла,  видимо,  солдатскую
прямоту слога  в  одном  из  его  писем за орнитологическую  деталь: "Жители
Пекина льют все  помои  на  улицу,  и здесь постоянно можно видеть,  идя  по
улице, сидящих орлов, то справа, то слева".
В  начале  апреля,  открывая  охоту,  члены  Русского Энтомологического
Общества  по традиции отправлялись за Черную  Речку, где, в  березовой роще,
еще  голой  и  мокрой, еще в  проплешинах  ноздреватого  снега, водилась  на
стволах,  плашмя  прижимаясь  к   бересте  прозрачными   слабыми  крыльцами,
излюбленная  нами  редкость,  специальность  губернии. Раза два  они брали с
собой и меня. Среди этих пожилых, семейных людей, сосредоточенно и осторожно
колдующих  в  апрельском  лесочке,   был  и  старый  театральный  критик,  и
врач-гинеколог,  и профессор международного права, и генерал, -- я почему-то
особенно ясно запомнил фигуру этого генерала (Х.  В.  Барановского  -- в нем
было что-то пасхальное),  низко  согнувшего толстую  спину, одну руку за нее