похожий на  Симеона Вырина смотритель, и так же стояли горшки с бальзамином.
Лазоревый сарафан  барышни-крестьянки  мелькал  среди  ольховых  кустов.  Он
находился  в  том состоянии  чувств и  души,  когда  существенность, уступая
мечтаниям, сливается с ними в неясных видениях первосонья.
Пушкин  входил в его кровь. С голосом Пушкина сливался  голос  отца. Он
целовал  горячую  маленькую  руку,  принимая  ее  за другую  крупную,  руку,
пахнувшую  утренним  калачом.  Он помнил,  что няню  к ним взяли оттуда  же,
откуда  была Арина  Родионовна, -- из-за Гатчины, с  Суйды:  это было в часе
езды от их мест -- и она тоже  говорила "эдак певком". Он слышал, как свежим
летним утром,  когда  спускались  к  купальне, на  досчатой  стенке  которой
золотом переливалось  отражение воды, отец  с классическим  пафосом повторял
то, что  считал  прекраснейшим из всех когда-либо в мире  написанных стихов:
"Тут Аполлон -- идеал,  там Ниобея -- печаль", и рыжим крылом да перламутром
ниобея мелькала над  скабиозами прибрежной лужайки, где в первых числах июня
попадался изредка маленький "черный" аполлон.
Без  отдыха, с упоением, он теперь (в Берлине с поправкой на тринадцать
дней уже тоже было начало  июня) по-настоящему  готовился  к работе, собирал
материалы, читал до  рассвета, изучал карты, писал письма, видался с нужными
людьми.  От  прозы Пушкина  он  перешел  к его  жизни, так что  вначале ритм
пушкинского  века мешался  с ритмом жизни отца. Ученые  книги (со  штемпелем
берлинской библиотеки всегда на  девяносто  девятой странице), знакомые тома
"Путешествия натуралиста"  в незнакомых черно-зеленых обложках, лежали рядом
со старыми русскими  журналами,  где он  искал пушкинский  отблеск.  Там  он
однажды наткнулся  на замечательные  "Очерки прошлого" А. Н.  Сухощокова,  в
которых  были  между  прочим две-три  страницы  относящиеся к  деду, Кириллу
Ильичу (отец как-то говорил о них -- с неудовольствием), и то, что мемуарист
касался  его в случайной связи с мыслями о Пушкине, теперь показалось как-то
особенно  значительным,  даром,  что  тот  вывел  Кирилла  Ильича  хватом  и
шелопаем.
"Говорят, --  писал  Сухощоков,  --  что человек, которому отрубили  по
бедро  ногу, долго  ощущает ее,  шевеля несуществующими пальцами и  напрягая
несуществующие мышцы. Так и Россия еще долго будет ощущать живое присутствие
Пушкина. Есть нечто соблазнительное, как пропасть,  в его роковой участи, да
и  сам  он  чувствовал, что с роком  у  него были  и будут  особые счеты.  В
дополнение к поэту, извлекающему поэзию из своего прошедшего, он еще находил