книгу... "Жатва  струилась,  ожидая  серпа". Опять этот божественный укол! А
как звала, как подсказывала строка о Тереке ("то-то был он ужасен!") или  --
еще  точнее,  еще  ближе  -- о  татарских  женщинах:  "Оне  сидели  верхами,
окутанные в чадры: видны были у них только глаза да каблуки".
Так  он  вслушивался  в  чистейший звук  пушкинского камертона -- и уже
знал, чего именно этот звук от него требует. Спустя недели две после отъезда
матери  он  ей  написал  про  то,  что  замыслил, что  замыслить  ему  помог
прозрачный ритм "Арзрума", и она  отвечала  так, будто  уже  знала  об этом.
"Давно я не  бывала так счастлива, как с тобой в Берлине, -- писала  она, --
но смотри, это предприятие  не из легких, я чувствую всей душой, что  ты его
осуществишь замечательно, но помни, что нужно много точных сведений, и очень
мало семейной сентиментальности. Если тебе что нужно, я сообщу тебе всё, что
могу, но  о специальных сведениях сам  позаботься,  ведь это главное, возьми
все  его книги, и книги Григория Ефимовича, и книги великого князя, и еще, и
еще, ты конечно разберешься в этом, и непременно обратись к Крюгеру, Василию
Германовичу,  разыщи его, если он еще в Берлине, он  с ним раз вместе ездил,
помнится, а также к другим, ты лучше меня знаешь к кому, напиши к Авинову, к
Верити, напиши к  немцу, который до  войны  приезжал  к нам, Бенгас? Бонгас?
напиши в Штуттгарт, в  Лондон,  в Тринг, всюду, de'brouille-toi, ведь сама я
ничего в этом не смыслю, и только, звучат в ушах эти имена, а как я уверена,
что ты справишься, мой милый". Но он еще ждал, -- от задуманного труда веяло
счастьем,   он  спешкой  боялся  это  счастье   испортить,  да   и   сложная
ответственность труда пугала его, он к нему не был еще готов. В течение всей
весны продолжая тренировочный режим, он питался Пушкиным, вдыхал Пушкина, --
у пушкинского читателя увеличиваются легкие в  объеме. Учась меткости слов и
предельной  чистоте  их сочетания, он доводил  прозрачность прозы  до ямба и
затем преодолевал его, -- живым примером служило:

"Не приведи Бог видеть русский бунт
бессмысленный и беспощадный".

Закаляя мускулы музы, он как с железной палкой, ходил  на прогулку с  целыми
страницами "Пугачева", выученными наизусть.  Навстречу шла  Каролина  Шмидт,
девушка сильно нарумяненная,  вида скромного и смиренного, купившая кровать,
на которой умер Шонинг. За  груневальдским лесом курил трубку у своего  окна