было!  Самый  первый экземпляр отец только-что привез из  путешествия, найдя
его во время переднего пути по Сибири, -- еще даже не успел  описать, -- а в
первый же день по приезде, в лешинском парке, в двух шагах от дома, вовсе не
думая  о  бабочках,  гуляя   с  женой,  с   детьми,   бросая  теннисный  мяч
фокс-терьерам,   наслаждаясь  возвращением,  нежной  погодой,  здоровьем   и
веселостью семьи, но бессознательно, опытным взглядом  ловца, замечая всякое
попадавшееся  на пути насекомое, он внезапно указал Федору  концом трости на
пухленького,  рыжеватого, с волнистым вырезом крыльев,  шелкопряда  из  рода
листоподобных, спавшего на стебельке, под кустом; хотел было пройти мимо, --
в этом роде виды друг на друга похожи, -- но вдруг сам присел, наморщил лоб,
осмотрел находку и вдруг сказал ярким голосом: "Well, I'm damned! Стоило так
далеко таскаться". "Я  тебе  всегда  говорила",  --  смеясь  вставила  мать.
Мохнатое, крошечное чудовище в его руке было как раз привезенная им новинка,
-- и где, в Петербургской губернии, фауна которой так хорошо исследована! Но
как  часто бывает, разыгравшаяся сила совпадения на этом не остановилась, ее
хватило еще на один перегон, -- ибо через несколько дней выяснилось, что эта
новая бабочка только-что описана, по  петербургским же экземплярам, одним из
коллег отца, -- и Федор всю ночь проплакал: опередили!).
И вот она собралась обратно в Париж. В ожидании поезда они долго стояли
на узком  дебаркадере, у  подъемной  машины для  багажа,  а на других линиях
задерживались  на  минуту,  торопливо  хлопая  дверьми,  грустные  городские
поезда. Влетел парижский  скорый.  Мать  села и тотчас высунулась  из  окна,
улыбаясь.  У  соседнего  добротного   спального  вагона,  провожая  какую-то
простенькую  старушку,  стояла  бледная,  красноротая  красавица,  в  черном
шелковом пальто  с высоким меховым воротом, и знаменитый летчик-акробат: все
смотрели на него, на его кашнэ, на его спину, словно искали на ней крыльев.
"Хочу тебе кое-что предложить, -- весело сказала мать на прощание. -- У
меня осталось около семидесяти  марок, они мне  совершенно не нужны, а  тебе
необходимо лучше питаться, не могу видеть, какой  ты худенький. На, возьми".
"Avec  joie", --  ответил  он, зараз вообразив годовой  билет  на  посещение
государственной библиотеки, молочный шоколад  и корыстную молоденькую немку,
которую иногда, в грубую минутку, всё собирался себе подыскать.
Задумчивый, рассеянный, смутно мучимый мыслью, что матери он как  бы не
сказал самого  главного,  Федор  Константинович вернулся  к  себе,  разулся,
отломил с обрывком серебра угол плитки, придвинул к себе раскрытую на диване