любил:

Однажды мы под вечер оба
стояли на старом мосту.
Скажи мне, спросил я, до гроба
запомнишь -- вон ласточку ту?
И ты отвечала: еще-бы!

И как мы заплакали оба,
как вскрикнула жизнь налету...
До завтра, навеки, до гроба, --
однажды, на старом мосту...

Но  было уже поздно, многие  продвигались к выходу,  какая-то дама одевалась
спиной к эстраде,  ему апплодировали жидко... Чернела на улице сырая ночь, с
бешеным ветром: никогда, никогда  не доберемся  домой.  Но всё-таки  трамвай
пришел, и, повисая в проходе на ремне, над молчаливо сидящей у окна матерью,
Федор Константинович с тяжелым отвращением думал о  стихах,  по сей  день им
написанных,  о словах-щелях, об  утечке поэзии, и в  то же время  с какой-то
радостной,  гордой  энергией,  со страстным нетерпением, уже искал  создания
чего-то нового, еще  неизвестного,  настоящего,  полностью отвечающего дару,
который он как бремя чувствовал в себе.
Накануне ее отъезда они вдвоем  поздно засиделись в  его комнате, она в
кресле, легко и ловко (а ведь прежде вовсе не умела) штопала и подшивала его
бедные вещи, а он, на диване, грызя ногти, читал толстую, потрепанную книгу:
раньше, в юности, пропускал некоторые страницы, -- "Анджело", "Путешествие в
Арзрум", -- но последнее время  именно  в них находил особенное наслаждение:
только что попались слова: "Граница имела для  меня что-то  таинственное;  с
детских лет  путешествия  были моей  любимой мечтой", как  вдруг  его что-то
сильно  и  сладко  кольнуло.  Еще не  понимая,  он  отложил книгу и  слепыми
пальцами  полез в картонку с  набитыми  папиросами. В  ту же минуту мать, не
поднимая  головы, сказала: "Что  я  сейчас вспомнила!  Смешные  двустишия  о
бабочках, которые  ты с ним вместе сочинял,  когда  гуляли,  --  помнишь, --
Надет у fraxini под  шубой  фрак синий". "Да, -- ответил Федор, -- некоторые
были  прямо  эпические: То  не  лист, дар Борея, то сидит arborea". (Что это