объятья. На каменных ступенях носовой  веранды, в  упор  освещенные солнцем,
сидят: отец, явно с купанья, в мохнатом полотенце чалмой, так что  не видать
--  а  как хотелось бы! --  его  темного бобрика с проседью, низко,  мыском,
находящего на лоб; мать,  вся в белом, глядящая  прямо  перед собой и как-то
молодо обхватившая колени руками; рядом -- Таня, в  широкой блузке, с концом
черной  косы  на  ключице,  опустившая гладкий пробор  и  держащая  на руках
фокстерьера,  во  весь  рот  улыбающегося  от  жары;  повыше  --  невышедшая
почему-то Ивонна  Ивановна,  черты  смазаны,  но  ясно  видна  тонкая талия,
кушачок, цепочка часов; боком, пониже, полулежа и опираясь головой на колени
круглолицой барышни (бантики, бархатка),  учившей Таню музыке, -- брат отца,
толстый  военный  врач, балагур  и красавец;  еще  ниже  --  два кисленьких,
исподлобья глядящих гимназиста, двоюродные  братья  Федора:  один в фуражке,
другой без, --  тот,  который  без,  убит  спустя лет семь под  Мелитополем:
совсем низко, уже на песке, точь-в-точь в позе матери -- сам Федор, каким он
был  тогда, -- впрочем мало  с тех пор изменившийся, белозубый, чернобровый,
коротко  остриженный,  в  открытой  рубашке.  Кто снимал,  забылось, но  эта
мгновенная, блеклая, негодная даже для  переснятия и  в общем незначительная
(сколько было других,  лучших) фотография, одна,  чудом  сбереглась и  стала
бесценной, доехав до Парижа в вещах матери, которая на прошлое Рождество ему
и  привезла  ее  в  Берлин,  --  ибо  теперь,  выбирая   сыну  подарок,  она
руководилась уже не тем, что всего дороже приобрести,  а  тем,  с чем  всего
труднее расстаться.
Она  тогда приехала  к нему на две недели после трехлетней разлуки, и в
первое  мгновение, когда,  до смертельной  бледности  напудренная,  в черных
перчатках  и черных  чулках, в распахнутой старой котиковой шубке, она сошла
по  железным  ступенькам вагона,  посматривая одинаково быстро то  себе  под
ноги, то на него, и вдруг, с лицом искаженным мукой счастья, припала к нему,
блаженно мыча, целуя  его в ухо, в шею, ему показалось, что красота, которой
он  так гордился, выцвела, но по мере того, как его зрение приспособлялось к
сумеркам  настоящего, столь сначала  отличным  от  далеко  отставшего  света
памяти,  он  опять  узнавал  в  ней  всё,  что  любил:  чистый  очерк  лица,
суживающийся   к  подбородку,  изменчивую   игру  зеленых,   карих,   желтых
восхитительных  глаз  под  бархатными  бровями,  легкую,   длинную  поступь,
жадность,  с  которой она  закурила  в  такси,  внимание,  с  которым  вдруг
посмотрела  --  не  ослепнув, значит, от  волнения встречи,  как  ослепла бы