Трамвай  выехал  на   площадь  и,  мучительно  затормозив,  остановился,  но
остановился лишь предварительно, так как впереди,  у каменного островка, где
теснились осаждающие, застряли два других номера, оба с прицепными вагонами,
и   в   этом   косном  нагромождении  тоже  как  то  сказывалось   гибельное
несовершенство  мира, в  котором Федор Константинович всё  еще пребывал.  Он
больше не  мог,  он  выскочил и  зашагал  через скользкую  площадь к  другой
трамвайной линии, по  которой  обманным образом мог вернуться в свой район с
тем же билетом, -- годным на одну пересадку, а отнюдь  не на  обратный путь;
но  честный  казенный  расчет, что  пассажир  будет  ехать  только  в  одном
направлении,  подрывался в некоторых случаях тем, что, при знании маршрутов,
можно было  прямой путь незаметно обратить в дугу, загибающуюся к  отправной
точке.  Этой остроумной системе (приятно  доказывавшей  некий чисто-немецкий
порок в планировке  трамвайных линий) Федор  Константинович следовал охотно,
однако, по рассеянности, по неспособности длительно ласкать мыслью выгоду, и
думая уже о другом,  машинально платил наново за  билет, который намеревался
съэкономить. И  всё-таки  процветал  обман,  всё-таки  не  он,  а  ведомство
городских  путей сообщения  оказывалось в накладе, -- и при том  на гораздо,
гораздо  большую сумму (норд-экспрессную!), чем можно было ожидать:  перейдя
площадь и свернув на боковую улицу, он пошел  к трамвайной  остановке сквозь
маленькую на первый  взгляд чащу елок, собранных тут для  продажи  по случаю
приближавшегося  Рождества;  между   ними   образовалась  как   бы  аллейка;
размахивая на ходу рукой, он кончиком пальцев задевал мокрую хвою; но вскоре
аллейка расширилась, ударило  солнце, и он  вышел  на площадку сада, где, на
мягком  красном песке, можно было различить пометки  летнего  дня: отпечатки
собачьих  лап,  бисерный  след  трясогузки, данлоповую  полосу  от  Таниного
велосипеда, волнисто раздвоившуюся при повороте, и впадинку от  каблука там,
где она легким, немым движением, в котором  была  какая-то четверть пируэта,
вбок соскользнула  с  него  и  сразу  пошла, все держась  за руль. Старый, в
елочном стиле, деревянный дом, выкрашенный в бледно-зеленый цвет, с зелеными
же  водосточными трубами,  с узорными вырезами под крышей и высоким каменным
основанием  (где  в серой  замазке мерещились словно круглые, розовые  крупы
замурованных  коней), большой, крепкий  и необыкновенно выразительный дом, с
балконами  на  уровне липовых веток  и  верандами,  украшенными драгоценными
стеклами, плыл навстречу, облетаемый ласточками, идя на всех маркизах, чертя
громоотводом по  синеве,  по ярким  белым  облакам, без  конца  раскрывавшим