обставленный  кабинет,  сядет  в   глубокое  кожаное  кресло  подле  низкого
металлического столика  с открытой  для  него  стеклянной  шкатулкой, полной
папирос,  и  лампой  в виде  географического  глобуса, закурит, дешево бодро
закинет  ногу  на  ногу  и  встретится  с  изнемогающим,  покорным  взглядом
безнадежного  ученика,  -- так  живо услышит его вздох  и неискоренимое "ну,
вуй",  которым  тот  уснащал  свои  ответы,  что   вдруг  неприятное  чувсто
опаздывания заменилось  в душе  Федора Константиновича отчетливым и каким-то
нагло-радостным решением  не явиться  на урок вовсе, а слезть  на  следующей
остановке и вернуться домой, к недочитанной книге, к вне-житейской заботе, к
блаженному  туману,  в  котором  плыла  его  настоящая  жизнь,  к  сложному,
счастливому, набожному труду, занимавшему его  вот уже около года. Он  знал,
что нынче получил  бы за несколько  уроков плату, знал, что  иначе  придется
опять  в долг курить  и  обедать,  но  совершенно  мирился  с этим ради  той
деятельной  лени (всё  тут,  в  этом  сочетании), ради возвышенного прогула,
который  он  себе   разрешал.   И  разрешал   не   впервые.  Застенчивый   и
взыскательный, живя  всегда  в гору, тратя  все свои силы  на  преследование
бесчисленных  существ, мелькавших  в нем,  словно  на  заре в мифологической
роще,  он  уже не мог  принуждать себя к общению с  людьми для заработка или
забавы, а потому был беден и  одинок. И, как бы на зло  ходячей судьбе, было
приятно вспоминать, как однажды летом он не  поехал на вечер  в  "загородной
вилле" исключительно потому,  что  Чернышевские предупредили  его,  что  там
будет человек, который "может  быть ему  полезен", или как прошлой осенью не
удосужился снестись с бракоразводной конторой, где требовался переводчик, --
оттого  что сочинял драму в стихах,  оттого что  адвокат,  суливший ему этот
заработок,  был докучлив и глуп, оттого, наконец, что слишком  откладывал, а
потом уж не мог решиться.
Он  выбрался  на  площадку  вагона. Тотчас же ветер  грубо его обыскал,
после  чего  Федор  Константинович потуже затянул поясок макинтоша, поправил
шарф, --  но небольшое количество трамвайного  тепла было уже у него отнято.
Снег  валить  перестал,  а  куда  пропал  --  неизвестно; оставалась  только
вездесущая  сырость,  которая сказывалась и в  шуршащем звуке  автомобильных
шин, и в каком-то по-свински резком, терзающем слух, рваном вопле  рожков, и
в  темноте дня,  дрожавшего от холода, от  грусти, от  омерзения к себе, и в
особом  желтом  оттенке уже  зажженных  витрин, в отражениях,  в отливах,  в
текучих огнях, -- во  всем этом болезненном недержании электрического света.