"Вот  это славно", -- подумал Федор Константинович, едва не улыбнувшись
от восхищения. Как умна, изящно лукава и в  сущности  добра жизнь!  Теперь в
чертах читавшего газету он различал такую отечественную  мягкость -- морщины
у глаз,  большие ноздри, по-русски подстриженные усы, -- что  сразу стало  и
смешно, и непонятно, как это можно было обмануться. Его  мысль ободрилась на
этом нечаянном привале и уже потекла иначе. Ученик, к которому он ехал, мало
образованный, но  любознательный  старый  еврей,  еще в  прошлом году  вдруг
захотел  научиться   "болтать  по-французски",   что   казалось   старику  и
выполнимее, и свойственнее его летам, характеру, жизненному опыту, чем сухое
изучение грамматики языка: эти графы  переплыли эти реки. Неизменно в начале
урока,  кряхтя и  примешивая  множество  русских,  немецких  слов  к щепотке
французских, он описывал свое утомление после дня работы  (заведывал крупной
бумажной фабрикой), и  от  этих длительных жалоб переходил, сразу попадая  с
головой  в  безвыходные  потемки,  к   обсуждению   --  по  французски!   --
международной политики, при чем требовал чуда: чтобы всё  это дикое, вязкое,
тяжкое, как перевозка камней по размытой дороге,  обратилось вдруг в ажурную
речь. Вовсе  лишенный  способности запоминать слова (и  любящий говорить  об
этом не  как о недостатке, а как об интересном свойстве своей натуры), он не
только  не делал  никаких успехов,  но даже успел за  год учения позабыть те
несколько французских фраз, которые застал у него Федор Константинович, и на
основе которых старик мнил  построить за три-четыре вечера свой собственный,
легкий,  живой,  переносный  Париж.  Увы,  бесплодно  шло  время,  доказывая
тщетность  усилий,  невозможность  мечты,  --  да  и  преподаватель  попался
неопытный, совершенно терявшийся, когда бедному фабриканту вдруг требовалась
точная  справка  (как  по-французски   "ровница"?),  от  которой,   впрочем,
спрашивающий тотчас из деликатности отказывался, и оба  приходили в минутное
смущение, как в старой идиллии невинные юноша и дева, невзначай  коснувшиеся
друг  друга. Мало-по-малу  становилось невыносимо.  Оттого, что  ученик  всё
удрученнее  ссылался на усталость мозгов и всё чаще отменял уроки  (небесный
голос   его   секретарши   по  телефону,  --   мелодия   счастья!),   Федору
Константиновичу казалось, что  тот наконец убедился в неумелости учителя, но
из жалости к его поношенным штанам длит и будет длить до гроба эту  взаимную
пытку.
И сейчас,  сидя  в  трамвае,  он  так несбыточно ярко увидел, как через
семь-восемь  минут  войдет  в  знакомый,  с  берлинской,  животной  роскошью