зевом? Или молния, ночью освещающая подробно комнату, -- вплоть до магнезии,
осевшей на серебряной ложке?"
"Отмечаю, что у него латинское чувство синевы: lividus. Лев Толстой,
тот, был больше насчет лиловаго, -- и какое блаженство пройтись с грачами по
пашне босиком! Я, конечно, не должен был их покупать".
"Вы правы, жмут нестерпимо. Но мы перешли в первый ряд. Разве там вы не
найдете слабостей? "Русалка" -- -- "
"Не трогайте Пушкина: это золотой фонд нашей литературы. А вон там, в
Чеховской корзине, провиант на много лет вперед, да щенок, который делает
"уюм, уюм, уюм", да бутылка крымского".
"Погодите, вернемся к дедам. Гоголь? Я думаю, что мы весь состав его
пропустим. Тургенев? Достоевский?"
"Обратное превращение Бедлама в Вифлеем, -- вот вам Достоевский.
"Оговорюсь", как выражается Мортус. В Карамазовых есть круглый след от
мокрой рюмки на садовом столе, это сохранить стоит, -- если принять ваш
подход".
"Так неужели-ж у Тургенева всё благополучно? Вспомните эти дурацкие
тэтатэты в акатниках? Рычание и трепет Базарова? Его совершенно
неубедительная возня с лягушками? И вообще -- не знаю, переносите ли вы
особую интонацию тургеневского многоточия и жеманное окончание глав? Или всё
простим ему за серый отлив черных шелков, за русачью полежку иной его
фразы?"
"Мой отец находил вопиющие ошибки в его и толстовских описаниях
природы, и уж про Аксакова нечего говорить, добавлял он, -- это стыд и
срам".
"Быть может, если мертвые тела убраны, мы примемся за поэтов? Как вы
думаете? Кстати, о мертвых телах. Вам никогда не приходило в голову, что
лермонтовский "знакомый труп" -- это безумно смешно, ибо он собственно хотел
сказать "труп знакомого", -- иначе ведь непонятно: знакомство посмертное
контекстом не оправдано".
"У меня всё больше Тютчев последнее время ночует".
"Славный постоялец. А как вы насчет ямба Некрасова -- нету на него
позыва?"
"Как же. Давайте-ка мне это рыданьице в голосе: загородись двойною
рамою, напрасно горниц не студи, простись с надеждою упрямою и на дорогу не
