Шиллере, о подвигах, о славе", --  если позволите маленькую амальгаму. Итак,
я  читал сборник  ваших очень замечательных стихов. Собственно,  это  только
модели ваших же будущих романов".
"Да,  я мечтаю  когда-нибудь  произвести такую прозу, где  бы  "мысль и
музыка сошлись, как во сне складки жизни".
"Благодарю   за  учтивую  цитату.   Вы  как  --  по-настоящему   любите
литературу?"
"Полагаю,  что да.  Видите-ли, по-моему, есть  только  два  рода  книг:
настольный и подстольный.  Либо я люблю писателя истово, либо выбрасываю его
целиком".
"Э, да вы  строги.  Не опасно ли  это?  Не забудьте, что  как-никак вся
русская  литература,  литература  одного  века,  занимает  --  после  самого
снисходительного отбора --  не более  трех-трех  с половиной тысяч  печатных
листов, а из  этого числа едва  ли половина достойна  не только полки, но  и
стола.  При такой количественной  скудости,  нужно мириться  с тем, что  наш
пегас пег, что не всё в дурном писателе дурно, а в добром не всё добро".
"Дайте мне, пожалуй, примеры, чтобы я мог опровергнуть их".
"Извольте: если раскрыть Гончарова или -- -- ".
"Стойте!  Неужто  вы желаете помянуть  добрым словом  Обломова? "Россию
погубили  два  Ильича", -- так  что ли?  Или  вы  собираетесь  поговорить  о
безобразной гигиене тогдашних любовных падений? Кринолин и сырая скамья? Или
может  быть  --  стиль?  Помните,  как  у  Райского  в  минуты  задумчивости
переливается  в  губах розовая влага? -- точно так  же,  скажем,  как  герои
Писемского в минуту сильного душевного волнения рукой растирают себе грудь"?
"Тут я вас уловлю. Разве вы не читали у того же Писемского, как лакеи в
передней во  время бала перекидываются страшно грязным, истоптанным плисовым
женским сапогом?  Ага! Вообще, коли уж мы попали в этот второй ряд -- -- Что
вы скажете, например, о Лескове?"
"Да что-ж... У него  в слоге попадаются забавные англицизмы, вроде "это
была дурная вещь" вместо "плохо дело". Но всякие там нарочитые  "аболоны"...
--  нет, увольте,  мне  не смешно. А многословие...  матушки!  "Соборян" без
урона можно было бы сократить до  двух газетных  подвалов. И я  не знаю, что
хуже, -- его добродетельные британцы или добродетельные попы".
"Ну,  а  все-таки. Галилейский  призрак, прохладный и  тихий, в длинной
одежде цвета зреющей сливы? Или пасть пса с  синеватым,  точно напомаженным,