Федор Константинович вдруг увидел, что Кончеев, сутулясь и заложив руку
за борт пиджака, извилисто  пробирается к выходу. Он последовал за ним, едва
не забыв своего журнала. В передней к  ним  присоединился старичок Ступишин,
часто  переезжавший с  квартиры  на  квартиру,  но  живший  всегда  в  таком
отдалении от города, что эти важные, сложные для  него перемены происходили,
казалось,  в эфире,  за  горизонтом  забот.  Накинув на  шею  серо-полосатый
шарфик, он по-русски задержал его подбородком, по-русски  же влезая толчками
спины в пальто.
"Порадовал,  нечего  сказать", -- проговорил он,  пока они спускались в
сопровождении горничной.
"Я, признаться, плохо слушал", -- заметил Кончеев.
Ступишин пошел  ждать какой-то редкий, почти легендарный номер трамвая,
а Годунов-Чердынцев и Кончеев направились вместе в другую сторону, до угла.
"Какая скверная погода", -- сказал Годунов-Чердынцев.
"Да, совсем холодно", -- согласился Кончеев.
"Паршиво... Вы живете в каких-же краях?"
"А в Шарлоттенбурге".
"Ну, это не особенно близко. Пешком?"
"Пешком, пешком. Кажется, мне тут нужно -- -- "
"Да, вам направо, мне -- напрямик".
Они простились. Фу, какой ветер...
"...Но постойте,  постойте, я вас провожу.  Вы, поди,  полунощник, и не
мне, стать,  учить  вас  черному  очарованию каменных  прогулок.  Так  вы не
слушали бедного чтеца?"
"В  начале только -- и то  в полуха. Однако я вовсе не  думаю, что  это
было так уж скверно".
"Вы рассматривали персидские миниатюры. Не заметили ли вы там  одной --
разительное сходство! -- из  коллекции петербургской публичной библиотеки --
ее писал, кажется, Riza Abbasi, лет триста тому назад: на коленях, в  борьбе
с драконятами, носатый, усатый... Сталин".
"Да,  это,  кажется,  самый крепкий. Кстати,  мне  сегодня  попалось  в
"Газете", -- не знаю уж, чей грех: "На Тебе, Боже, что мне негоже". Я в этом
усматриваю обожествление калик".
"Или память о каиновых жертвоприношениях".
"Сойдемся  на плутнях  звательного  падежа,  --  и поговорим  лучше  "о