Львовной, она заказала мне вас как-нибудь привести, приходите, мы устраиваем
такие,  знаете,  вечеринки в  мастерской,  с музыкой, бутербродами, красными
абажурчиками,  бывает  много молодежи,  Полонская,  братья  Шидловские, Зина
Мери...".
Имена  эти  были  мне  неведомы,  желания проводить  вечера  в обществе
Всеволода Романова я  не  испытывал никакого, плосколицая жена  Лоренца меня
тоже не занимала никак, -- так что  я  не только не принял приглашения, но с
тех пор стал художника избегать.
Со двора  по утрам  раздавалось  --  тонко  и сдержанно-певуче:  "Prima
Kartoffel", -- как трепещет сердце молодого овоща! -- или же замогильный бас
возглашал: "Blumen Erde".  В стук выколачиваемых ковров  иногда  вмешивалась
шарманка, коричневая на  бедных  тележковых колесах, с круглым  рисунком  на
стенке, изображавшим идиллический ручей, и вращая то правой, то левой рукой,
зоркий шарманщик выкачивал густое "O  sole mio". Оно уже приглашало в сквер.
Там каштановое  деревцо,  подпертое колом (ибо, как младенец не умеет ходит,
оно  еще не умело расти без  помощи), вдруг выступило с цветком больше  него
самого. Сирень же долго не  распускалась; когда-же решилась, то в одну ночь,
немало окурков оставившую под скамейками, рыхлой роскошью окружила  сад.  На
тихой  улочке  за церковью, в  пасмурный июньский день,  осыпались акации, и
темный асфальт вдоль  панели казался запачканным  в манной каше. На клумбах,
вокруг  статуи  бронзового  бегуна, роза "слава Голландии"  высвободила углы
красных лепестков, и за  ней  последовал "генерал Арнольд Янссен". В июле, в
веселый и  безоблачный день, состоялся  очень  удачный муравьиный лет: самки
взлетали, их пожирали  воробьи,  взлетая тоже; а там, где им никто не мешал,
они  долго потом ползали по гравию, теряя свои слабые бутафорские крылья. Из
Дании   сообщали,  что   вследствие   необычайной   жары   там   наблюдаются
многочисленные случаи помешательства: люди срывают с себя одежды и бросаются
в  каналы.  Бешеными зигзагами  метались  самцы непарного  шелкопряда.  Липы
проделали все свои сложные, сорные, душистые, неряшливые метаморфозы.
Федор Константинович проводил большую часть дня на темно-синей скамейке
в сквере,  без пиджака, в старых парусиновых туфлях на босу ногу, с книгой в
длинных загорелых пальцах; а  когда солнце слишком наваливалось он закидывал
голову на горячий край спинки и долго жмурился; призрачные колеса городского
дня вращались сквозь внутреннюю бездонную алость, и пробегали  искры детских
голосов,  и  книга, раскрытая  на  коленях,  становилась  всё  тяжелее,  всё