в  конец, --  он  пользовался до  войны 1914-18-года почетной  известностью,
ездил  в  Россию  писать  встречу  кайзера  с  царем  и там, проводя зиму  в
Петербурге,  познакомился  с  еще  молодой  тогда и  обаятельной,  рисующей,
пишущей, музыцирующей  Маргаритой Львовной.  Его союз  с русским художником,
заключен был случайно,  по  объявлению  в  газете:  Романов,  тот был совсем
другого пошиба. Лоренц угрюмо привязался к нему, но с первой же его выставки
(это было  время его  портрета  графини  д'Икс: абсолютно голая  графиня,  с
отпечатками  корсета на  животе,  стояла,  держа  на  руках  себя же  самое,
уменьшенную втрое) считал и сумасшедшим  и  мошенником. Многих  же обольстил
его резкий и своеобразный  дар;  ему предсказывали успехи  необыкновенные, а
кое-кто даже видел в нем зачинателя ново-натуралистической школы: пройдя все
искусы  модернизма (как выражались), он  будто  бы пришел к обновленной,  --
интересной,   холодноватой,   --   фабульности.   Еще   сквозила   некоторая
карикатурность в его ранних вещах --  в  этой его "Coi:ncidence",  например,
где, на рекламном столбе, в  ярких,  удивительно между  собой  согласованных
красках афиш, можно было прочесть среди астральных названий кинематографов и
прочей   прозрачной   пестроты  объявление   о  пропаже  (с  вознаграждением
нашедшему) алмазного ожерелья, которое тут  же  на панели, у самого подножья
столба, и лежало, сверкая невинным огнем. Зато в его "Осени", -- сваленная в
канаву среди  великолепных  кленовых листьев  черная  портняжная болванка  с
прорванным  боком,  --  была  уже выразительность  более  чистого  качества;
знатоки  находили  тут  бездну  грусти.  Но лучшей  его  вещью  до  сих  пор
оставалась    приобретенная   разборчивым   богачом   и   уже    многократно
воспроизводившаяся: "Четверо  горожан,  ловящих  канарейку",  все четверо  в
черном, плечистые,  в  котелках (но  один почему-то босой),  расставленные в
каких-то восторженно-осторожных позах  под необыкновенно  солнечной  зеленью
прямоугольно остриженной липы, в  которой скрывалась птица, улетевшая, может
быть, из клетки моего сапожника. Меня неопределенно волновала  эта странная,
прекрасная,  а   все  же  ядовитая  живопись,  я  чувствовал   в  ней  некое
предупреждение,  в  обоих смыслах  слова: далеко  опередив  мое  собственное
искусство, оно  освещало ему и опасности пути. Сам же  художник мне  был  до
противности скучен,  --  что-то было невозможное  для меня в его чрезвычайно
поспешной,  чрезвычайно  шепелявой  речи, сопровождавшейся  никак  с нею  не
связанным, машинальным маячением лучистых глаз,  "Послушайте", -- сказал он,
плюнув мне  в  подбородок,  --  "давайте,  я  познакомлю  вас  с  Маргаритой