-- и только теперь  поняв, что в  них есть какой-то  смысл,  с интересом его
проследил -- и одобрил. Изнеможенный,  счастливый, с ледяными  пятками,  еще
веря в  благо  и важность  совершенного,  он встал, чтобы  потушить  свет. В
рваной рубашке, с  открытой худой грудью и  длинными, мохнатыми, в бирюзовых
жилах, ногами, он  помешкал у зеркала,  всё  с тем же серьезным любопытством
рассматривая и  несовсем узнавая себя,  эти широкие  брови,  лоб,  с  мыском
коротко остриженных волос. В  левом глазу лопнул  сосудец, и скользнувший  с
угла рудой отлив придавал  что-то  цыганское темному блеску зрачка. Господи,
как  за  эти  ночные  часы  обросли  впалые  щеки,  --  словно  влажный  жар
стихотворчества поощрял и рост  волос! Он повернул выключатель, но в комнате
нечему было  сгуститься,  и  как встречающие  на  дымном дебаркадере, стояли
бледные и озябшие предметы.
Он долго не мог уснуть:  оставшаяся шелуха слов засоряла и мучила мозг,
колола в висках, никак нельзя было от нее избавиться. А тем временем комната
совсем  просветлела, и где-то -- должно быть в плюще --  шалые воробьи,  все
вместе, вперебивку, до одури звонко: большая перемена у маленьких.
Так началось его жительство в новом углу. Хозяйка не могла привыкнуть к
тому, что он спит до часу дня, неизвестно,  где и как обедает,  а ужинает на
промасленных  бумажках.  О его  сборничке  так  никто  и не написал,  --  он
почему-то полагал,  что  это  само  собою  сделается, и  даже  не потрудился
разослать редакциям, --  если не  считать  краткой  заметки  (экономического
сотрудника Васильевской  "Газеты"), где высказывался  оптимистический взгляд
на его  литературную будущность  и приводилась  одна из его строф  с бельмом
опечатки. Танненбергскую улицу он узнал ближе,  и  она выдала  ему  все свои
лучшие тайны: так, в следующем  доме внизу жил старичек сапожник по  фамилии
Канариенфогель,  и действительно  у  него  стояла клетка, хоть и без палевой
пленницы, в  окне,  среди  образцов  починенной  обуви,  но  башмаки  Федора
Константиновича он, посмотрев  на него поверх  железных  очков  своего цеха,
чинить отказался, и  пришлось подумать о  том, как купить  новые. Узнал он и
фамилию верхних жильцов:  по ошибке взлетев однажды на верхнюю  площадку, он
прочел на дощечке: Carl Lorentz, Geschichtsmaler, -- а как-то встреченный на
углу Романов,  который снимал пополам  с гешихтсмалером мастерскую  в другой
части города,  кое-что  рассказал  о нем: труженик, мизантроп и консерватор,
всю  жизнь писавший парады,  битвы, призрак  со звездой  и  лентой  в  садах
Сан-Суси, -- и теперь, в безмундирной республике, обедневший и  помрачневший