загибе  ее и дальше полез,  трогая перила. Заспанная, в  халате, Стобой была
страшна, но это продолжалось  не долго. У себя в комнате он с трудом нащупал
свет. На столе блестели ключи, и белелась книга. "Уже кончилась", -- подумал
он. Так  недавно он раздаривал знакомым экземпляры,  со строгим приветом, на
искренний суд, а  теперь было стыдно вспомнить  и эти надписи, и то, как все
последние дни он жил счастьем книги. А ведь ничего особенного  не произошло:
нынешний обман не исключал  завтрашней или послезавтрашней награды, но каким
то образом он пресытился мечтой, и теперь книга  лежала на столе, вся в себе
заключенная, собою ограниченная и законченная, и уже не изливалась могучими,
радостными лучами, как прежде.
Когда же он лег в постель, только начали мысли укладываться на ночь,  и
сердце погружатья в  снег сна (он всегда испытывал перебои, засыпая),  Федор
Константинович рискнул повторить  про себя  недосочиненные стихи, -- просто,
чтобы еще раз порадоваться  им перед сонной разлукой; но он  был слаб, а они
дергались  жадной жизнью,  так  что через  минуту  завладели  им,  мурашками
побежали по коже, заполнили голову  божественным жужжанием, и тогда он опять
зажег  свет, закурил и, лежа навзничь, -- натянув до подбородка  простыню, а
ступни выпростав, как Сократ  Антокольского,  -- предался  всем  требованиям
вдохновения. Это был разговор  с тысячью собеседников,  из которых лишь один
настоящий, и этого настоящего надо было ловить  и  не упускать из слуха. Как
мне трудно, и как  хорошо... И в разговоре татой ночи сама душа нетататот...
безу безумие безочит, тому тамузыка татот...
Спустя  три часа  опасного  для  жизни воодушевления  и вслушивания, он
наконец выяснил всё, до последнего  слова, завтра  можно  будет записать. На
прощание попробовал вполголоса эти хорошие, теплые, парные стихи.

Благодарю тебя, отчизна,
за злую даль благодарю!
Тобою полн, тобой не признан,
я сам с собою говорю.
И в разговоре каждой ночи
сама душа не разберет,
мое-ль безумие бормочет,
твоя-ли музыка растет...