незаметно переходил  от одного к  другому, как теплое на  веревке кольцо или
карта с негритяночкой.  Как это ни странно, мысль исчезнуть всем троим, дабы
восстановился -- уже в неземном плане -- некий идеальный и непорочный  круг,
всего страстнее  разрабатывалась Олей,  хотя теперь трудно установить, кто и
когда  впервые  высказал ее;  а в  поэты предприятия  вышел  Яша,  положение
которого  казалось  наиболее  безнадежным,   так  как  всё-таки  было  самым
отвлеченным;  но  есть печали,  которых  смертью не  лечат,  оттого что  они
гораздо проще врачуются жизнью  и ее меняющейся мечтой: вещественная пуля их
не берет,  отлично зато  справляясь  с  вещественной страстью Рудольфовых  и
Олиных сердец.
Выход был теперь найден, и разговоры о нем стали особенно увлекательны.
В середине апреля, на тогдашней квартире Чернышевских (родители мирно ушли в
кино  напротив), случилось  кое-что,  послужившее  повидимому  окончательным
толчком для  развязки.  Рудольф неожиданно  подвыпил, разошелся,  Яша  силой
отрывал его от Оли, и всё это происходило в ванной комнате, и потом Рудольф,
рыдая, подбирал высыпавшиеся каким-то образом из  кармана штанов  деньги,  и
как  было  тяжело,   как  стыдно   всем,  и  каким   заманчивым  облегчением
представлялся назначенный на завтра финал.
После обеда  в четверг,  восемнадцатого, в  восемнадцатую  же годовщину
смерти   Олиного  отца,   они  запаслись   ставшим  уже  совсем  толстым   и
самостоятельным револьвером  и в  легкую дырявую  погоду (с влажным западным
ветром и  фиолетовой ржавчиной анютиных глазок во всех скверах)  отправились
на пятьдесят  седьмом номере трамвая в Груневальд, чтобы там, в глухом месте
леса, один за другим застрелиться. Они стояли на задней площадке, все трое в
макинтошах, с бледными,  распухшими  лицами, и Яшу как-то  странно  опрощала
старая кепка с большим козырьком, которой года четыре он не носил, а сегодня
надел почему-то; Рудольф был без  шапки, ветер трепал его светлые, откинутые
с  висков волосы; а Оля,  опершись  спиной о задний борт и держась за черную
штангу  белой, крепкой  рукой  с  большим перстнем на  указательном  пальце,
глядела прищуренными глазами на пробегавшие улицы и  всё  наступала нечаянно
на  рычажок  нежного  звоночка  в  полу  (предназначенного  каменной  ножище
вагоновожатого, когда  зад вагона становится  передом).  Эту  группу  увидел
изнутри, сквозь дверцу,  Юлий Филиппович  Познер,  бывший репетитор  Яшиного
двоюродного брата.  Быстро высунувшись,  -- это был  напористый и  уверенный
господин, -- он поманил Яшу, и тот, узнав его, вошел к нему.