обвинение настолько  очевидное, что становится даже  плоским. Зато раньше, в
золотой  середине  века,  Боже  мой,  какие  восторги!  "Маленькая  гемютная
Германия" -- ах, кирпичные домики,  ах, ребятишки ходят в школу, ах, мужичек
не бьет лошадку дрекольем!.. Ничего, -- он ее по-своему замучит, по-немецки,
в укромном  уголку, каленым железом. Да, я бы давно уехал, но есть некоторые
личные обстоятельства (не говоря о моем чудном здесь  одиночестве,  о чудном
благотворном контрасте между моим внутренним обыкновением и страшно холодным
миром вокруг;  знаешь, ведь в холодных странах теплее, в комнатах; конопатят
и топят лучше), но и эти личные обстоятельства способны так повернуться, что
может  быть, скоро,  прихватив  их  с  собой,  покину  Карманию. А  когда мы
вернемся в Россию?  Какой идиотской сантиментальностью, каким хищным  стоном
должна звучать эта наша невинная надежда для оседлых россиян. А ведь  она не
историческая,  --  только человеческая,  --  но как  им  объяснить?  Мне-то,
конечно, легче, чем другому, жить вне России, потому  что я  наверняка знаю,
что  вернусь, -- во-первых,  потому  что  увез  с  собой  от  нее  ключи,  а
во-вторых, потому что всё  равно когда, через сто, через двести лет, -- буду
жить там в своих книгах, или хотя бы в подстрочном примечании исследователя.
Вот  это  уже,  пожалуй,   надежда   историческая,  историко-литературная...
"Вожделею бессмертия,  --  хотя  бы его  земной  тени!". Я тебе сегодня пишу
сквозные  глупости  (как бывают  сквозные  поезда),  потому  что  я  здоров,
счастлив, --  а кроме  того, всё это  каким-то косвенным образом относится к
таниному ребеночку.
Альманах называется "Башня". У меня нет, но я думаю, ты найдешь в любой
русской  библиотеке.  От дяди  Олега  мне ничего  не  было. Когда он выслал?
По-моему, ты  что-то спутала. Ну, вот.  Будь здорова, целую тебя. Ночь, тихо
идет дождь, -- он нашел свой ночной темп и теперь может идти бесконечно".
Послышалось, как  прихожая наполнилась прощающимися  голосами, как упал
чей-то зонтик, как  ухнул  и  остановился Зиной  вызванный  снизу лифт.  Всё
стихло опять. Федор Константинович вошел  в столовую, где Щеголев, усевшись,
дощелкивал орехи,  жуя на одной  стороне, а Марианна  Николаевна  убирала со
стола.  Ее  полное, темно-розовое  лицо, с лоснящимися  закрутками  ноздрей,
лиловые  брови,  абрикосовые волосы, переходящие в колючую  синеву на голом,
жирном  загривке, васильковое око, с  засоренным  ресничной  краской лузгом,
мимоходом  окунувшее  взгляд  в  опивочную  тину  на  дне  чайника,  кольца,
гранатовая брошь, цветистый платочек на плечах, -- всё это составляло вместе