вещи, рассчитанные главным образом на то, чтобы уколоть ваших современников,
а ведь вам всякая женщина скажет, что ничто так не теряется, как шпильки, --
не говоря  уже  о  том,  что  малейший  поворот  моды  может  изъять  их  из
употребления: подумайте, сколько повыкопано заостренных предметиков, точного
назначения которых  не знает  ни  один археолог! Настоящему писателю  должно
наплевать  на всех  читателей,  кроме одного:  будущего, --  который  в свою
очередь,  лишь  отражение  автора  во  времени.  Вот,  кажется,  сумма  моих
претензий к вам, и в общем они пустяшны. Они совершенно  меркнут  при блеске
ваших достоинств, -- о которых я бы тоже мог еще поговорить".
"Ну, это  не так интересно", -- сказал Федор Константинович, который во
время  этой тирады (как писали Тургенев, Гончаров,  Граф Салиас, Григорович,
Боборыкин), кивал головой с одобрительной миной. "Вы очень хорошо определили
мои недостатки, --  продолжал он, --  и  они соответствуют моим претензиям к
себе,  --  хотя,  конечно,  у мейя  распорядок другой,  --  некоторые пункты
сливаются,  а  другие  еще подразделены.  Но  кроме  недочетов,  которые  вы
отметили,  я  знаю за собой по  крайней мере еще три, --  они-то  может быть
самые главные. Да  только я вам никогда их не скажу,  -- и в  следующей моей
книге не будет их. Хотите теперь -- поговорим о ваших стихах?".
"Нет, пожалуйста, не надо, -- со страхом сказал Кончеев. -- У меня есть
основание  думать,  что  они вам по  душе,  но я  органически  не выношу  их
обсуждения. Когда я был мал,  я  перед сном говорил длинную и мало  понятную
молитву, которой меня научила покойная мать, -- набожная и  очень несчастная
женщина, --  она-то, конечно, сказала  бы, что эти две вещи несовместимы, но
ведь  и то правда,  что счастье  не  идет в чернецы. Эту молитву я  помнил и
повторял долго, почти до юности, но однажды я вник в  ее смысл, понял все ее
слова,  --  и  как  только  понял,  сразу  забыл,  словно  нарушил  какие-то
невосстановимые  чары.  Мне  кажется,  что  то же самое  произойдет с  моими
стихами,  -- что если я  начну о них осмысленно думать, то мгновенно потеряю
способность их сочинять. Вы-то, я знаю, давно развратили свою поэзию славами
и смыслом, --  и  вряд  ли будете  продолжать ею заниматься. Слишком богаты,
слишком жадны. Муза прелестна бедностью".
"Знаете,  как  странно,  -- сказал  Федор  Константинович,  -- однажды,
давно, я себе  страшно живо представил разговор с  вами  на такие темы, -- и
ведь вышло как-то похоже! хотя, конечно,  вы бесстыдно подыгрывали мне и всё
такое. То,  что  я вас  так хорошо  знаю,  в  сущности  не  зная  вас вовсе,