задумчивых  руках,  сутулый молодой человек в черном костюме. Как ему должно
быть жарко, подумал голый Федор Константинович.  Сидящий взглянул... Солнце,
как деликатный фотограф,  повернуло и слегка приподняло его лицо, бескровное
лицо   с  широко  расставленными  близоруко-серыми  глазами.   Между  углами
крахмального  воротничка  типа   "собачья   радость"  блеснула  запонка  над
съехавшим узлом галстука.
"Как вы однако загорели, -- сказал Кончеев, -- вряд ли это безвредно. А
где, собственно, ваша одежа?".
"Там, -- ответил Федор Константинович, -- на той стороне, в лесу".
"Могут украсть, -- заметил  Кончеев. -- Недаром  есть поговорка: руссак
тороват, пруссак вороват".
Федор  Константинович  сел  и сказал: "А  вы  знаете,  где  мы  с  вами
находимся? Вон за этой ожиной, внизу, застрелился когда-то сын Чернышевских,
поэт".
"А, это  было здесь,  -- без особого любопытства проговорил Кончеев. --
Что ж --  его Ольга недавно вышла за меховщика и уехала в Соединенные Штаты.
Несовсем улан, но всё-таки...".
"Неужели вам не жарко?" -- спросил Федор Константинович.
"Нисколько. У меня слабая грудь, и я всегда  зябну. Но, конечно,  когда
сидишь рядом с голым, физически чувствуешь  существование магазинов готового
платья. И  телу  темно.  Зато  мне  кажется всякая работа  мысли  совершенно
невозможна для вас при этаком обнаженном состоянии?".
"Пожалуй, -- усмехнулся Федор Константинович. -- Всё  больше  -- живешь
на поверхности собственной кожи...".
"В том-то и  дело. Только  и занимаешься обходом самого себя да слежкой
за  солнцем.  А  мысль  любит  занавеску,  камеру  обскуру.  Солнце  хорошо,
поскольку  при нем  повышается ценность тени. Тюрьма без тюремщика и сад без
садовника -- вот по-моему, идеал. Скажите, вы читали, что я написал о  вашей
книге?".
"Читал,  --   ответил  Федор   Константинович,   следя   за   маленькой
гусеницей-землемером, проверявшей  сколько  дюймов на  скамье  между  ним  и
соседом. -- Очень даже читал.  Я сначала хотел вам написать благодарственное
письмо, -- знаете, с трогательной ссылкой на незаслуженность и так далее, --
но потом подумал, что это внесло бы нестерпимый человеческий душок в область
свободного мнения. И потом, -- если я что-нибудь хорошо сочинил, то я должен