пока Федор Константинович  стоял  и смотрел на это таинственное стекло,  она
кашлянула,  шуркнула  чем-то, и -- свет потух. Какая  нелепая  пытка. Войти,
войти...  Кто   бы   узнал?  Люди,  как   Щеголевы,   спят   бесчувственным,
простонародным,  стопроцентным  сном.  Зинина  щепетильность: ни  за  что не
отопрет  на звон  ногтя.  Но она  знает,  что  я  стою в  темной  передней и
задыхаюсь. Эта запретная комната стала за последние месяцы болезнью, обузой,
частью его самого, но раздутой и опечатанной: пневматораксом ночи.
Он  постоял --  и на  носках  пробрался к себе. В общем  -- французские
чувства. Фома Мур. Спать, спать -- тяжесть весны совершенно бездарна.  Взять
себя в руки: монашеский каламбур. Что дальше? Чего мы, собственно, ждем? Всё
равно, лучшей жены не найду. Но нужна ли мне  жена вообще? "Убери  лиру, мне
негде повернуться..." Нет, она этого никогда не скажет, -- в том то и штука.
А через несколько дней, просто  и даже глуповато, наметилось разрешение
задачи, казавшейся  столь сложной, что  невольно спрашивалось:  нет ли  в ее
построении ошибки? Борис Иванович, у которого за последние годы дела шли всё
хуже,   весьма   неожиданно   получил   от   берлинской  фирмы   солиднейшее
представительство в Копенгагене. Через два месяца, к первому июля, надо было
переселяться туда, по крайней  мере на  год, а может  быть  и навсегда, если
дело  пойдет  успешно.   Марианне   Николаевне,  почему-то  любившей  Берлин
(насиженное  место,  прекрасные  санитарные  условия,  --  сама-то  она была
грязнющая), уезжать было грустно, но когда она думала об усовершенствованиях
быта, ожидавших ее,  грусть рассеивалась. Таким образом было решено,  что  с
июля Зина  останется  одна в Берлине, продолжая  служить у Траума,  покамест
Щеголев "не подыщет ей службы" в Копенгагене, куда она и приедет "по первому
вызову"  (т. е. это  Щеголевы так:  думали, --  Зина решила  совсем,  совсем
иначе). Оставалось урегулировать вопрос квартиры. Продавать  ее Щеголевым не
хотелось, так что они  стали  искать,  кому  бы  ее  сдать. Нашли.  Какой-то
молодой  немец  с большим коммерческим будущим,  в сопровождении невесты, --
простоватой, ненакрашенной, хозяйственно-коренастой девицы в зеленом пальто,
осмотрел  квартиру  -- столовую, спальни,  кухню,  Федора Константиновича  в
постели,  --  и остался доволен. Однако,  квартиру он  брал только с первого
августа,  так что еще в течение месяца после отъезда Щеголевых  Зина и жилец
могли в ней  оставаться. Они считали дни: полсотни, сорок девять,  тридцать,
двадцать  пять,  -- каждая  из этих  цифр имела  свое лицо: улей,  сорока на
дереве, силуэт рыцаря, молодой человек. Их вечерние встречи вышли из берегов