качаясь, с многообещающей  улыбкой  на потном,  буром  лице,  начал говорить
стихами,  председатель  бешено зазвонил  и объявил перерыв,  после  которого
долженствовало приступить к  выборам.  Ширин метнулся к Васильеву и принялся
его  уговаривать в  углу,  а  Федор  Константинович,  почувствовав внезапную
скуку, нашел свой макинтош и выбрался на улицу.
Он  сердился на себя:  ради  этого  дикого  дивертисмента  пожертвовоть
всегдашним,  как звезда, свиданием с Зиной!  Желание  тотчас  ее увидеть его
мучило своей парадоксальной неосуществимостью: не спи она в двух с половиной
саженях от его  изголовья, доступ к  ней был бы легче.  Потянулся по виадуку
поезд:  зевок  дамы, начавшийся  в  освещенном окне  головного  вагона,  был
закончен другою -- в последнем. Федор Константинович тихо пошел к трамвайной
остановке,  вдоль   маслянисто-черной,   трубящей  улицы.  Световая  реклама
мюзик-холля  взбегала  по   ступеням  вертикально  расположенных  букв,  они
погасали  разом,  и снова  свет  карабкался вверх:  какое  вавилонское слово
достигло    бы    до    небес...    сборное   название   триллиона    тонов:
бриллиантоволуннолилитовосизолазоревогрозносапфиристосинелилово, и так далее
--  сколько  еще!  Может  быть, попробовать  позвонить?  Всего  гривенник  в
кармане, и надо решить:  позвонить  --  всё равно  значило  бы  лишить  себя
трамвая, но  позвонить впустую, т. е.  не  попасть  на самое Зину (звать  ее
через мать  не допускалось кодексом), и вернуться пешком,  было бы  чересчур
обидно. Рискну. Он вошел в пивную, позвонил, и  всё кончилось  очень быстро:
получил  неправильный  номер,  попав  как раз  туда, куда постоянно  пытался
попасть  анонимный  русский,  постоянно попадавший к Щеголевым.  Что  ж,  --
пешедралом, как сказал бы Борис Иванович.
На следующем углу автоматически заработал при его приближении кукольный
механизм  проституток, всегда  стороживших  там. Одна даже  изобразила даму,
замешкавшуюся у  витрины, и  было грустно думать, что эти розовые корсеты на
золотых болванках  она знает  наизусть,  наизусть... "Дусенька", --  сказала
другая  с вопросительным  смешком. Ночь была теплая,  с  пылью звезд. Он шел
скорым шагом,  и обнаженной голове  было  как-то  дурманно легко  от ночного
воздуха,  --  и,  когда  дальше он  проходил  садами,  наплывали  привидения
сиреней, темнота зелени, чудные голые запахи, стлавшиеся по газону.
Ему было жарко, горел  лоб, когда он  наконец, тихо защелкнув за  собой
дверь, очутился в темной прихожей. Верхняя, тускло-стеклянная, часть Зининой
двери  походила на озаренное море: она  должно быть читала в постели,  -- и,