дозволяете  все  это?").  Сам  Ширин  был  плотный,  коренастый  человек,  с
рыжеватым бобриком, всегда плохо выбритый, в больших очках, за которыми, как
в  двух аквариумах,  плавали два  маленьких,  прозрачных  глаза,  совершенно
равнодушных к зрительным  впечатлениям.  Он  был слеп как Мильтон,  глух как
Бетховен, и глуп как бетон.  Святая ненаблюдательность (а  отсюда --  полная
неосведомленность  об  окружающем  мире --  и полная неспособность  что-либо
именовать) -- свойство, почему-то  довольно часто  встречающееся  у русского
литератора-середняка,   словно   тут  действует  некий   благотворный   рок,
отказывающий безталанному в благодати чувственного познания, дабы  он зря не
изгадил  материала. Бывает, конечно,  что  в  таком  темном  человеке играет
какой-то собственный фонарик, -- не говоря о том, что известны случаи, когда
по прихоти находчивой природы, любящей неожиданные приспособления и подмены,
такой внутренний свет  поразительно ярок --  на зависть любому  краснощекому
таланту.  Но даже Достоевский всегда  как-то  напоминает  комнату, в которой
днем горит лампа.
Сейчас,  идя  вместе  с  Шириным  через   парк,   Федор  Константинович
безкорыстно  наслаждался смешной мыслью, что его  спутник -- глухой слепец с
заткнутыми ноздрями, но  к  этому состоянию относится совершенно равнодушно,
хотя  иногда  не  прочь  наивно вздохнуть  о  разобщенности  интеллигента  с
природой:  недавно  Лишневский  рассказывал, что Ширин  назначил ему деловое
свидание в Зоологическом саду и, когда, после часового разговора, Лишневский
случайно обратил его внимание на клетку с гиеной, обнаружилось, что тот едва
ли сознавал, что в Зоологическом саду бывают  звери, а вскользь посмотрев на
клетку машинально  заметил: "Плохо, плохо наш брат знает мир животных", -- и
сразу  продолжал  обсуждать  то,  что  его  особенно   в  жизни   волновало:
деятельность и состав Правления  Общества Русских  Литераторов в Германии. И
теперь  он находился  в  крайней степени этого  волнения, так как "назревало
некоторое событие".
Председателем  Правления  был  Георгий  Иванович  Васильев,  да  и  всё
предопределяло это:  его  досоветская известность,  многолетняя редакторская
деятельность, а главное -- та непреклонная почти грозная честность,  которой
имя  его  славилось;  дурной  же  характер,  полемическая  резкость  и,  при
громадном  общественном опыте,  полное  незнание людей,  честности  этой  не
только не  вредили, а, наоборот, --  придавали  ей некую приятную терпкость.
Недовольство Ширина было направлено не против него,  а против остальных пяти