важнее  получить  этим  путем  полную  картину  тлетворности  Чернышевского,
которую  Костомаров только  наметил  в  списке  его  "специальных  приемов".
"Правительство, --  говорит  Страннолюбский,  -- с  одной  стороны  дозволяя
Чернышевскому производить в крепости роман, а с другой -- дозволяя Писареву,
его со-узнику,  производить об  этом же  романе  статьи, действовало  вполне
сознательно,  с любопытством выжидая, чтобы Чернышевский весь  выболтался, и
наблюдая, что  из этого  получится --  в связи с  обильными выделениями  его
соседа по инкубатору".
Тут  дело шло гладко  и  обещало многое, но с  Костомаровым приходилось
поднажать, так как требовались кое-какие определенные доказательства вины, а
Чернышевский продолжал  обстоятельно кипеть и издеваться,  обзывая  комиссию
"шалунами"  и  "бестолковым   омутом,   который  совершенно  глуп".  Поэтому
Костомарова повезли в Москву, и там  мещанин Яковлев, его бывший переписчик,
пьяница и буян, дал важное показание (получил за это пальто,  которое пропил
так шумно в  Твери, что  был посажен в  смирительный  дом):  переписывая  по
случаю летнего  времени в беседке  сада,  он  будто бы слышал,  как  Николай
Гаврилович  и  Владислав  Дмитриевич,  ходя  между  собой подруку  (черточка
верная!), говорили о поклоне от их доброжелателей барским крестьянам (трудно
разобраться  в  этой  смеси  правды  и  подсказки).  На  втором  допросе,  в
присутствии заново  заряженного  Костомарова,  Чернышевский не совсем удачно
сказал, что  только  раз был у него,  да не  застал; потом добавил с  силой:
"Поседею, умру, не изменю моего показания". Показание о том, что не он автор
воззвания,  написано  им дрожащим почерком,  --  скорее  не с перепуга, а от
бешенства.
Как бы  то  ни  было, дело  подходило к концу. Последовало  определение
сената:  с большим благородством  он  признавал  противозаконное  сношение с
Герценом недоказанным (как определил сенат Герцен, смотри ниже в  кавычках).
Что же  касается воззвания "К барским крестьянам"... тут  уже созрел плод на
шпалерах  подлогов и подкупов:  полное нравственное убеждение сенаторов, что
Чернышевский  воззвание  сочинил, обращалось  в  юридическое  доказательство
письмом к "Алексею Николаевичу" (имелся в виду, как будто,  Плещеев,  мирный
поэт,  "блондин  во  всем",  --  но  почему-то  никто  особенно  на этом  не
настаивал). Так  в  лице  Чернышевского был осужден его --  очень похожий --
призрак: вымышленную  вину чудно подгримировали  под настоящую. Приговор был
сравнительно мягок --  сравнительно с тем, что вообще можно придумать в этом