подумать, -- восклицает Стеклов, -- что в это время он  писал жизнерадостное
"Что делать?"
Увы! писать "Что делать?" в крепости было не  столь поразительно, сколь
безрассудно, --  хотя бы  потому, что  оно было  присоединено к делу. Вообще
история  появления  этого романа исключительно любопытна. Цензура  разрешила
печатание его в "Современнике", рассчитывая на то, что вещь,  представляющая
собой "нечто в высшей степени антихудожественное", наверное уронит авторитет
Чернышевского, что его просто высмеют за  нее. И  действительно, чего стоят,
например, "легкие" сцены в романе: "Верочка была должна выпить полстакана за
свою свадьбу, полстакана за свою мастерскую, полстакана за саму Жюли (бывшую
парижскую проститутку, а ныне подругу жизни одного из  героев!). Подняли они
с Жюли шум, крик,  гам... Принялись бороться, упали обе на диван... и уже не
захотели  встать,  а только продолжали кричать,  хохотать,  и обе  заснули".
Иногда  слог смахивает не  то  на солдатскую  сказку, не  то  на... Зощенко:
"После чаю... пришла она в свою комнату и прилегла. Вот она и читает в своей
кроватке, только книга опускается от глаз, и думается Вере Павловне что это,
последнее время,  стало мне  несколько  скучно иногда?" Много  и  прелестных
безграмотностей, -- вот образец: когда медик, заболевший воспалением легких,
призвал коллегу, то: "Долго они щупали бока одному из себя".
Но никто  не смеялся. Даже русские  писатели не смеялись. Даже  Герцен,
находя, что  "гнусно написано", тотчас оговаривался: "с другой стороны много
хорошего, здорового".  Всё же, далее, не удержавшись, он замечает, что роман
оканчивается не просто фаланстером, а "фаланстером в борделе". Ибо, конечно,
случилось неизбежное:  чистейший  Чернышевский  --  никогда  таких  мест  не
посещавший,  --  в  бесхитростном  стремлении   особенно  красиво  обставить
общинную  любовь,   невольно  и  бессознательно,  по  простоте  воображения,
добрался как  раз  до ходячих  идеалов,  выработанных  традицией  развратных
домов: его веселый вечерний бал, основанный на свободе и равенстве отношений
(то  одна,  то  другая  чета  исчезает и  потом  возвращается  опять)  очень
напоминает, между прочим, заключительные танцы в "Доме Телье".
А  всё-таки нельзя без  трепета трогать этот  старенький (март 63 года)
журнал   с   началом   романа:   тут  же  и  "Зеленый  Шум"  ("терпи  покуда
терпится..."),  и   зубоскальский   разнос  "Князя  Серебряного"...   Вместо
ожидаемых насмешек, вокруг "Что делать" сразу создалась атмосфера  всеобщего
благочестивого поклонения. Его читали, как читают богослужебные книги, --  и