разговорный   тон,  который   его  друзьям  показался  слишком  скромным,  а
недоброжелателям  --   слишком  развязным.  Он  сначала  поговорил  о  своем
портфеле,  из которого  вынул тетрадь,  объясняя,  что его  замечательнейшая
часть  --  замок  с   зубчатым   колесиком:  "Вот-с,  извольте  видеть,  оно
повертывается, и портфель заперт,  а если хотите  запереть еще  безусловнее,
оно повертывается другим манером и тогда снимается и кладется в карман, а на
том  месте,  где  оно  было,  на  пластинке, вырезаны арабески: очень, очень
мило".  Затем,  тонким,  назидательным  голосом,  он  принялся  читать  всем
знакомую  добролюбовскую  статью,  но  вдруг  оборвал  и  (как  в  авторских
отклонениях  в "Что  делать?"),  обращаясь  с  публикой за  панибрата,  стал
чрезвычайно  подробно объяснять, что  Добролюбовым он  де не руководил;  при
этом не переставая играл часовой  цепочкой,  -- это  влепилось в память всех
мемуаристов и  тогда  же  послужило  темой  журнальным  зубоскалам;  но, как
подумаешь, он быть может потому часы теребил, что  свободного времени у него
и  впрямь  оставалось немного (всего  четыре месяца!).  Его тон, "неглиже  с
отвагой",  как  говорили  в  семинарии,  и  полное  отсутствие революционных
намеков  публику  покоробили; он  не  имел никакого  успеха,  между  тем как
Павлова чуть ли не качали. Николадзе замечает, что тотчас по высылке Павлова
друзья  поняли   и  оценили  осторожность  Чернышевского;  сам   то   он  --
впоследствии,  в  своей  сибирской пустыне,  где только в  бреду ему  иногда
являлась живая  и  жадная  аудитория,  --  пронзительно жалел о  вялости,  о
фиаско, пеняя на себя, что не ухватился  за тот единственный случай (раз всё
равно был обречен на гибель!) и с кафедры в зале Руадзе не сказал железной и
жгучей  речи, той  самой речи,  которую  герой  его романа собирался, верно,
сказать,  когда,  по  возвращении  на волю,  сел  в  пролетку и  крикнул: "В
Пассаж!"
А события шибко пошли  той ветреной весной. Пожары! И вдруг, -- на этом
оранжево-черном  фоне  --  видение:   бегом,   держась  за  шляпу,   несется
Достоевский: куда?
Духов  день (28 мая  1862  г.),  дует сильный ветер; пожар  начался  на
Лиговке,  а затем мазурики подожгли Апраксин Двор. Бежит Достоевский, мчатся
пожарные,  "и  на окнах  аптек  в  разноцветных  шарах  вверх ногами на  миг
отразились". А  там, густой  дым  повалил через  Фонтанку по  направлению  к
Чернышеву переулку, откуда вскоре поднялся новый черный  столб...  Между тем
Достоевский  прибежал. Прибежал к  сердцу черноты,  к Чернышевскому,  и стал