недоступны пониманию людей склада Чернышевского.
Мы теперь  подходим к его самому уязвимому месту; ибо так уже повелось,
что мерой  для степени чутья,  ума и даровитости русского критика служит его
отношение к Пушкину. Так будет покуда литературная критика  не отложит вовсе
свои  социологические,  религиозные,  философские  и  прочие  пособия,  лишь
помогающие бездарности уважать самое себя. Тогда,  пожалуйста,  вы свободны:
можете  раскритиковать Пушкина  за  любые измены  его взыскательной  музе  и
сохранить при этом и  талант  свой  и честь. Браните же  его за шестистопную
строчку,  вкравшуюся  в  пятистопность  "Бориса  Годунова",  за  метрическую
погрешность в начале "Пира  во время чумы", за  пятикратное повторение слова
"поминутно" в  нескольких строках "Мятели", но ради Бога бросьте посторонние
разговоры.
Страннолюбский   проницательно   сравнивает   критические  высказывания
шестидесятых годов о  Пушкине с отношением к нему шефа жандармов Бенкендорфа
или   управляющего   третьим   отделением   фон   Фока.   Действительно,   у
Чернышевского,  так же,  как  у  Николая  I или  Белинского,  высшая похвала
литератору была: дельно. Когда  Чернышевский или Писарев называли пушкинские
стихи  "вздором  и  роскошью",  то  они только повторяли  Толмачева,  автора
"Военного  красноречия", в  тридцатых годах  сказавшего о том  же  предмете:
"Пустяки и  побрякушки". Говоря, что Пушкин был  "только слабым подражателем
Байрона". Чернышевский чудовищно точно воспроизводил  фразу графа Воронцова:
"Слабый подражатель  лорда Байрона". Излюбленная мысль  Добролюбова,  что "у
Пушкина недостаток прочного, глубокого образования" -- дружеское  аукание  с
замечанием  того  же Воронцова:  "Нельзя  быть  истинным поэтом,  не работая
постоянно для  расширения своих  познаний, а их у него  недостаточно".  "Для
гения недостаточно смастерить Евгения Онегина", -- писал Надеждин, сравнивая
Пушкина с портным, изобретателем жилетных узоров, и заключая умственный союз
с  Уваровым,  министром  народного просвещения,  сказавшим по случаю  смерти
Пушкина: "Писать стишки не значит еще проходить великое поприще".
Для  Чернышевского  гений  был  здравый смысл. Если  Пушкин был  гений,
рассуждал   он,  дивясь,  то  как  истолковать  количество  помарок  в   его
черновиках? Ведь это уже не "отделка", а  черная работа.  Ведь здравый смысл
высказывается сразу, ибо знает,  что хочет  сказать. При этом,  как человек,
творчеству до  смешного  чуждый, он полагал, что  "отделка"  происходит  "на
бумаге", а "настоящая работа", т. е. составление общего плана -- "в уме", --