Юношей  он записал  в  дневнике:  "Политическая  литература  --  высшая
литература".  Впоследствии  пространно  рассуждая  о Белинском  (Виссарионе,
конечно),  о котором  распространяться,  собственно,  не полагалось, он  ему
следовал, говоря, что "Литература  не может не  быть служительницей того или
иного  направления идей", и что  писатели "неспособные искренне одушевляться
участием к тому,  что совершается силою исторического движения вокруг нас...
великого  ничего не  произведут ни  в каком  случае",  ибо "история не знает
произведений  искусства,  которые   были  бы  созданы  исключительно   идеей
прекрасного". Тому же  Белинскому,  полагавшему, что  "Жорж Занд  безусловно
может  входить в реестр имен европейских  поэтов, тогда как  помещение рядом
имен Гоголя, Гомера и Шекспира оскорбляет и приличие и здравый смысл", и что
"не  только Сервантес, Вальтер Скотт, Купер,  как художники по преимуществу,
но  и  Свифт, Стерн,  Вольтер, Руссо  имеют несравненно,  неизмеримо  высшее
значение во всей исторической литературе,  чем Гоголь", Чернышевский вторил,
тридцать лет спустя (когда,  правда,  Жорж Занд поднялась  уже  на чердак, а
Купер  спустился  в  детскую),  говоря,  что "Гоголь  фигура  очень  мелкая,
сравнительно, например, с Диккенсом или Фильдом, или Стерном".
Бедный  Гоголь!   Его   возглас  (как  и  пушкинский)  "Русь"!   охотно
повторяется шестидесятниками, но уже для тройки нужны  шоссейные дороги, ибо
даже  русская тоска стала утилитарной.  Бедный  Гоголь!  Чтя  семинариста  в
Надеждине (писавшем  литературу  через три  "т"),  Чернышевский находил, что
влияние его  на Гоголя было бы  благотворней влияния  Пушкина и сожалел, что
Гоголь не знал таких вещей как принцип.  Бедный  Гоголь! Вот и отец  Матвей,
этот мрачный забавник, тоже заклинал его от Пушкина отречься...
Счастливее   оказался  Лермонтов.   Его  проза  исторгла  у  Белинского
(имевшего слабость к завоеваниям техники)  неожиданное и премилое  сравнение
Печорина с паровозом, сокрушающим неосторожно попадающихся под его колеса. В
его   стихах   разночинцы   почуяли   то,   что   позже   стало   называться
"надсоновщиной".  В  этом   смысле   Лермонтов   --  первый  надсон  русской
литературы.  Ритм,  тон,  бледный,  слезами  разбавленный  стих  гражданских
мотивов  до  "Вы  жертвою  пали"  включительно,   всё  это  пошло  от  таких
лермонтовских  строк,  как:  "Прощай, наш товарищ, недолго  ты жил,  певец с
голубыми очами, лишь  крест деревянный себе заслужил  да  вечную память  меж
нами".  Очарование Лермонтова, даль  его поэзии, райская  ее  живописность и
прозрачный  привкус  неба во  влажном  стихе  --  были, конечно,  совершенно