близка моя  могила -- -- ", вслушиваясь в это, Чернышевский не мог не думать
о том, что  напрасно жена торопится ему изменять, а близостью могилы была та
тень крепости,  которая  уже протягивалась к  нему.  Мало того:  повидимому,
чувствовал  это,  -- не  в  разумном,  а  орфеическом  смысле,  --  и  поэт,
написавший эти  строки, ибо именно их  ритм  ("Не  говори...")  со  странной
навязчивостью перекликается с  ритмом стихов,  впоследствии  посвященных  им
Чернышевскому: "Не говори, забыл он осторожность, он будет  сам судьбы своей
виной" и т. д.
Звуки Некрасова были таким образом  милы Чернышевскому, т.  е. как  раз
удовлетворяли  его незамысловатой эстетике, за которую он всю жизнь принимал
собственную  обстоятельную сентиментальность.  Описав большой  круг,  вобрав
многое, касавшееся отношения  Чернышевского к разным  отраслям познания,  но
всё  же  ни  на  минуту  не портя плавной кривой, мы  теперь с новыми силами
вернулись к его эстетике. Пора теперь подвести ей итог.
Подобно всем  остальным  нашим  критикам-радикалам,  падким  на  легкую
поживу,  он  не селадонничал с  пишущими дамами,  энергично  разделываясь  с
Евдокией Растопчиной  или Авдотьей Глинкой. Неправильный, небрежный лепет не
трогал его.  Оба они, и  Чернышевский,  и  Добролюбов,  с  аппетитом терзали
литературных кокеток,  --  но в жизни...  одним словом,  смотри, что с  ними
делали,  как скручивали и мучили  их, хохоча (так хохочут русалки на речках,
протекающих  невдалеке  от скитов  и  прочих мест  спасения)  дочки  доктора
Васильева.
Вкусы его были  вполне  добротны. Его эпатировал Гюго.  Ему импонировал
Суинберн (что совсем не странно, если вдуматься). В списке книг, прочитанных
им  в  крепости,  фамилия  Флобера  написана  по-французски   через  "о",  и
действительно, он его  ставил  ниже  Захер-Мазоха  и  Шпильгагена.  Он любил
Беранже, как его любили средние французы. "Помилуйте, -- восклицает Стеклов,
-- вы говорите, что этот человек был не поэтичен? Да знаете ли вы, что он со
слезами восторга декламировал Беранже и Рылеева!" Его вкусы только окаменели
в  Сибири,  --  и  по странной  деликатности  исторической судьбы, Россия за
двадцать  лет  его изгнания  не произвела (до Чехова)  ни одного  настоящего
писателя,  начала которого он  не видел воочию в деятельный период жизни. Из
разговоров  с ним  в Астрахани выясняется: "да-с, графский-то титул и сделал
из Толстого великого-писателя-земли-русской":  когда  же  к нему приставали,
кто же лучший современный беллетрист, то он называл Максима Белинского.