Журналы по мере сил  теребили его. Дудышкин  ("Отечественные  Записки")
обиженно направлял на него  свою  тростниковую дудочку: "Поэзия  для  вас --
главы  политической   экономии,  переложенные  на   стихи".  Недоброжелатели
мистического толка говорили о  "прелести" Чернышевского,  о  его  физическом
сходстве   с   бесом  (напр.,  проф.   Костомаров).  Другие,  попроще,   как
Благосветлов (считавший себя  франтом и державший,  несмотря на  радикализм,
настоящего, неподкрашеного арапа в казачках), говорили о его грязных калошах
и  пономарско-немецком  стиле.  Некрасов  с  вялой   улыбкой  заступался  за
"дельного малого" (им же  привлеченного к журналу), признавая, что тот успел
наложить  на  "Современник"   печать  однообразия,  набивая  его  бездарными
повестями о взятках и доносами  на квартальных:  но он  хвалил помощника  за
плодотворный труд: благодаря ему в  58 году журнал имел 4.700 подписчиков, а
через три года -- 7.000. С Некрасовым  Николай Гаврилович был дружен,  но не
более:  есть  намек  на  какие-то  денежные  расчеты,  которыми  он  остался
недоволен. В 83 году, чтобы  старика  развлечь. Пыпин предложил ему написать
"портреты прошлого". Свою первую встречу с Некрасовым Чернышевский изобразил
со знакомыми  нам  дотошностью  и  кропотливостью  (дав сложную  схему  всех
взаимных  передвижений  по  комнате, чуть  ли  не с числом шагов), звучащими
каким  то  оскорблением,  наносимым  честно  поработавшему   времени,  ежели
представить  себе, что со дня  этих маневров прошло тридцать лет. Как поэта,
он  ставил Некрасова выше всех  (и  Пушкина,  и  Лермонтова,  и Кольцова). У
Ленина "Травиата"  исторгала  рыдания;  так и Чернышевский признавался,  что
поэзия сердца  всё же милее ему поэзии мысли,  и обливался слезами над иными
стихами Некрасова (даже  ямбами!), высказывающими всё,  что он сам  испытал,
все  терзания  его  молодости,  все  фазы его любви  к жене.  И то  сказать:
пятистопный  ямб  Некрасова  особенно  чарует  нас   своей   увещевательной,
просительной, пророчущей  силой и этой своеродной цезурой на  второй  стопе,
цезурой, которая у Пушкина,  скажем, является в  смысле пения стиха  органом
рудиментарным,  но  которая  у  Некрасова становится  действительно  органом
дыхания,  словно из перегородки она превратилась  в  провал, или словно  обе
части строки растянулись, так что после второй стопы образовался промежуток,
полный музыки. Вслушиваясь  в эти впалые строки, в  этот гортанный, рыдающий
говорок: "Не говори, что дни твои унылы, тюремщиком больного не зови: передо
мной холодный мрак могилы,  перед тобой -- объятия любви! Я знаю, ты другого
полюбила,  щадить  и ждать (слышите  клекот!)  наскучило тебе...  О  погоди!