а как раз  в общем  правиле, под которое  он подводил  всё и всех. Сбитый  с
толку ритмической  эмансипацией  широко  рокочущего  некрасовского  стиха  и
кольцовским  элементарным  анапестом  ("мужичек"),  Чернышевский   учуял   в
трехдольнике  что-то  демократическое,  милое  сердцу,  "свободное",  но   и
дидактическое,  в  отличие  от  аристократизма  и  антологичности  ямба:  он
полагал, что убеждать следует именно  анапестом. Однако и  этого еще мало: в
некрасовском  трехдольнике особенно часто слова,  попадая  на холостую часть
стопы,  теряют индивидуальность,  зато усиливается  их сборный ритм: частное
приносится в жерту  целому. В небольшом стихотворении, например (Надрывается
сердце  от   муки...)  вот  сколько  слов  неударяемых:  "плохо",  "внемля",
"чувству", "в стаде", "птицы",  "грохот", -- при чем слова всё знатные, а не
чернь предлогов  или союзов,  безмолвствующая иногда  и  в двухдольнике. Всё
сказанное нигде, конечно, не выражено  самим Чернышевским, но любопытно, что
в собственных  стихах, производившихся им  в сибирские ночи, в  том страшном
трехдольнике,  который  в  самой  своей   аляповатости  отзывает   безумием,
Чернышевский, словно пародируя и до абсурда доводя некрасовский прием, побил
рекорд неударяемости:  "в стране  гор, в стране  роз,  равнин  полночи дочь"
(стихи  к жене, 75 год).  Повторяем:  вся эта  тяга к стиху,  созданному  по
образу  и  подобию   определенных   социально-экономических  богов,  была  в
Чернышевском  бессознательна,  но  только  тягу  эту  уяснив,  можно  понять
истинную подоплеку  его странной теории.  При  этом он  не разумел настоящей
скрипичной сущности  анапеста;  не разумел и ямба,  самого  гибкого из  всех
размеров как  раз в  силу превращения ударений в удаления, в  те ритмические
удаления   от   метра,  которые   Чернышевскому  казались   беззаконными  по
семинарской памяти; не понимал,  наконец,  ритма русской  прозы; естественно
поэтому, что самый метод, им примененный, тут же отомстил ему: в приведенных
им отрывках  прозы  он разделил количество слогов на  количество  ударений и
получил тройку, а  не двойку, которую дескать получил  бы, будь  двухдольник
приличнее  русскому языку; но он не учел  главного: пэонов! ибо  как  раз  в
приведенных отрывках целые куски  фраз звучат на подобие белого стиха, белой
кости среди размеров, т. е. именно ямба!
Боюсь, что сапожник, заглянувший в мастерскую к  Апеллесу, был скверный
сапожник.
Так ли уж всё  обстоит благополучно с точки зрения математики в тех его
специальных экономических трудах, разбор коих требует от исследователя почти