еще  дальше  продвинемся,  уже  на  каторгу, где отзвук их  жив  в  пьесках,
сочиняемых  им для товарищей,  и особенно  в романе  "Пролог" (написанном  в
Александровском  заводе в 66 году),  где есть и студент,  не смешно валяющий
дурака, и красавица, кормящая поклонников. Если к этому добавить, что  герой
(Волгин), говоря жене о грозящей  ему опасности, ссылается на свое добрачное
предупреждение, то  как  не  заключить:  вот  поздняя  правда,  подведенная,
наконец, под  давнишнее утверждение Чернышевского, что дневник лишь черновик
сочинителя...  ибо  самая плоть "Пролога"  сквозь  весь  мусор  беспомощного
вымысла  теперь и впрямь кажется беллетристическим продолжением  саратовских
записок.
Преподавая словесность в  тамошней  гимназии, он показал себя учителем,
крайне симпатичным:  в  неписанной классификации, быстро и точно применяемой
школьниками к  наставникам,  он причтен  был  к типу  нервного,  рассеянного
добряка,  легко  вспыхивающего,  легко отвлекаемого  в сторону  --  и  сразу
попадающегося в мягкие лапы классному  виртуозу (в данном  случае  Фиолетову
младшему), который  в критический миг, когда гибель не знающих урока кажется
уже неизбежной, а  до звоночка сторожа остается недолго, задает спасительный
оттяжной  вопрос:  "Николай Гаврилович,  а вот  тут насчет Конвента..." -- и
Николай Гаврилович сразу  загорается, подходит к  доске и, кроша мел, чертит
план залы  заседаний  Конвента  (он, как мы  знаем, был  большой  мастер  на
планы),  а  затем, всё  более  воодушевляясь, указывает  и  места, где члены
каждой партии сидели.
В те годы в провинции он  держался,  повидимому, довольно  неосторожно,
людей   степенных,  юношей  богобоязненных   пугая   резкостью   взглядов  и
развязностью  манер.  Сохранился слегка  подкрашенный рассказ о том,  как на
похоронах матери, едва спущен был гроб, он закурил папироску и ушел подручку
с   Ольгой  Сократовной,  с  которой  спустя   десять  дней  обвенчался.  Но
саратовские  гимназисты постарше  увлекались  им;  иные из них  впоследствии
привязались   к  нему  с  той  восторженной   страстью,  с  которой  в   эту
дидактическую эпоху люди льнули к наставнику, вот-вот готовому стать вождем;
а что насчет "словесности", то, по совести говоря, справляться с запятыми он
питомцев своих не научил. Много ли было из их  числа спустя сорок лет на его
похоронах? По  одним  сведениям,  двое, по другим  --  ни  одного.  Когда же
погребальное шествие остановилось  было у здания саратовской гимназии, чтобы
отслужить  литию,  директор  выслал  сказать  священнику,  что  это, знаете,