ни грязь,  ни  пьяные  мужики  с  дубьем, ни  резня"), он  рано  или  поздно
"непременно  попадется",  а  для пущей  честности  рассказывает  ей  о  жене
Искандера,  которая,  будучи  беременной  ("извините,  что  я  говорю  такие
подробности"),  при  получении известия,  что  мужа  схватили  в  Сардинских
владениях  и  отправляют в  Россию, "падает мертвой". Ольга Сократовна,  как
добавил бы тут Алданов, мертвой бы не упала.
"Если когда-нибудь", --  писал он далее, -- "молва  запятнает ваше имя,
так что вы не будете надеяться  иметь другого мужа... всегда буду  по одному
вашему слову готов стать вашим мужем". Положение рыцарское, но основанное на
далеко не рыцарских  предпосылках,  и  этот  свойственный ему поворот  разом
переносит  нас на знакомый путь его прежних  любовных  квази-фантазий  с  их
обстоятельной жаждой жертвы и защитного цвета  состраданием; что не помешало
ему испытать самолюбивую досаду,  когда невеста предупредила его, что в него
не влюблена. Всё же был как то пестро  счастлив. Его жениховство -- с легким
немецким  оттенком,   с   шиллеровскими   песнями,  с  бухгалтерией   ласок:
"расстегивал сначала  две, после три  пуговицы на ее мантилье..." Непременно
хотел  поставить  ее  ножку (в тупоносенькой серой ботинке, прошитой цветным
шелком) на свою голову: сладострастие питалось символами. Иногда он читал ей
Лермонтова, Кольцова; читал же стихи, как псалтырь.
Но  что занимает  почетнейшее место в  дневнике  и особенно  важно  для
понимания  многого  в судьбе Николая  Гавриловича, это -- подробное описание
шуточных церемоний, которыми густо украшались саратовские вечера. Он не умел
полькировать  ловко  и  плохо танцевал  гроссфатер,  но  зато  был  охоч  до
дурачеств,  ибо даже пингвин не чужд некоторой игривости, когда, ухаживая за
самочкой,  окружает  ее  кольцом  из камушков.  Собиралась,  как  говорится,
молодежь, и пуская в ход  модный в те  дни и  в том  кругу прием  кокетства,
Ольга Сократовна за столом кормила с тарелки, как ребенка,  того или другого
гостя, а  Николай  Гаврилович прижимал салфетку  к сердцу,  грозил проткнуть
себе  вилкой грудь.  В свою очередь, она  притворялась  сердитой.  Он просил
прощения  (всё это до жути  не  смешно), целовал "открытые  части"  ее  рук,
которые она прятала. "Как вы смеете!"  Пингвин принимал  "серьёзный,  унылый
вид, потому что в  самом деле могло случиться,  что сказал что-нибудь такое,
чем другая на ее месте оскорбилась  бы". По праздникам он озорничал в Божием
храме, смеша невесту, -- но напрасно  марксистский  комментатор видит в этом
"здоровую  кощунственность".  Какие  глупости.   Сын   священника,   Николай