тесто. В кондитерской  было тепло, тихо, только изредка юго-западный ветерок
газетных листов  колебал  пламя свеч ("волнения уже касались  нам  вверенной
России", как выражался царь).  "Позвольте-с Эндепенданс Бельж. Благодарю-с."
Пламя  свеч выпрямляется, тишина (но щелкают выстрелы на Бульвар де Капюсин,
революция подступает к Тюльери, -- и вот Луи Филипп обращается в бегство: по
Авеню Нейи, на извозчике).
А  потом донимала изжога.  Вообще  питался всякой дрянью  -- был нищ  и
нерасторопен.  Здесь  уместен стишок Некрасова: "питаясь чуть не  жестию,  я
часто ощущал такую индижестию, что умереть желал. А тут ходьба далекая...  Я
по ночам  зубрил;  каморка  невысокая, я  в  ней  курил,  курил"...  Николай
Гаврилович, впрочем, курил не зря, -- именно "жуковиной" и лечил  желудок (а
также зубы). Его  дневник,  особенно  за лето  и осень 49-го  года, содержит
множество  точнейших справок относительно того,  как и где его  рвало. Кроме
курения,  он  лечился  ромом  с  водой,  горячим  маслом, английской  солью,
златотысячником  с  померанцевым  листом,  да  постоянно,  добросовестно,  с
каким-то странным смаком, пользовался римским приемом, -- и вероятно в конце
концов  умер  бы от истощения, если бы (выпущенный кандидатом  и оставленный
при университете для занятий) не приехал в Саратов.
И вот  тогда, в  Саратове...  Но  как ни  хочется  поскорее  вылезти из
черного  уголка,  куда  нас  завел  разговор  о  кондитерских  и перейти  на
солнечную сторону жизни  Николая Гавриловича,  все  же  (ради  некой скрытой
связности)  я  еще  немного тут потопчусь.  Однажды  он бросился за  большой
нуждой в дом  на Гороховой (следует многословное,  со спохватками,  описание
расположения  дома) и уже  оправлялся, когда  "какая-то  девушка  в красном"
отворила дверь. Увидав руку, -- хотел дверь удержать, -- она вскрикнула "как
это бывает обыкновенно". Тяжкий  дверной  скрип, ржавый  крючок отбит, вонь,
стужа, -- ужасно... но чудак  наш вполне готов потолковать с самим  собой об
истинной чистоте, отмечая  с удовлетворением, что "даже не полюбопытствовал,
хороша ли она". В своих сновидениях он зато смотрел зорче, и случай  сна был
к  нему милостивее судьбы явной, -- но и тут как он радуется,  когда, трижды
целуя  во  сне  гантированную  ручку  "весьма  светлорусой"   дамы   (матери
подразумеваемого  ученика,  во  сне  приютившей его,  т. е.  нечто  во вкусе
Жан-Жака),  он не  может  себя упрекнуть ни в  какой  плотской мысли. Зоркой
оказалась и память о той  молодой, кривой тоске по красоте. В пятьдесят лет,
в письме  из  Сибири,  он  вспоминает девушку-ангела,  замеченную однажды  в