счет падшим в бою. Так в куче камней Тамерлан провидел памятник.
К  зиме  он  уже  расписался,  едва  заметно перейдя  от  накопления  к
созиданию. Зима, как большинство памятных зим, и  как  все зимы,  вводимые в
речь  ради фразы, выдалась (они всегда "выдаются" в таких случаях) холодная.
По  вечерам, встречаясь  с Зиной в маленьком,  пустом кафе, где  стойка была
выкрашена в кубовый  цвет, и, мучительно прикидываясь сосудами уюта,  горели
синие гномы ламп на шести-семи столиках, он  читал ей написанное за  день, и
она  слушала, опустив  крашеные  ресницы, облокотившись, играя перчаткой или
портсигаром. Иногда  подходила  хозяйская собака, толстая  сучка  без всякой
породы,  с низко висящими  сосцами,  клала  голову к  ней  на колени, и, под
гладящей, улыбающейся  рукой,  сдвигающей  назад кожу  на  шелковом  круглом
лобике, глаза у собаки  принимали  китайский разрез, а когда ей давали кусок
сахара,  то,  взяв  его,  она  неторопливо,  в развалку,  шла  в  угол,  там
сворачивалась и грызла со страшным хрустом.  "Очень  чудно, только  по-моему
так по-русски  нельзя",  говорила иногда  Зина,  и,  поспорив,  он исправлял
гонимое  ею  выражение. Чернышевского  она  сокращенно называла  Чернышом  и
настолько свыклась с его принадлежностью Федору и отчасти  ей, что подлинная
его жизнь в прошлом  представлялась  ей  чем-то вроде  плагиата. Идея Федора
Константиновича составить его  жизнеописание в  виде  кольца,  замыкающегося
апокрифическим сонетом так, чтобы получилась не столько форма книги, которая
своей конечностью противна  кругообразной природе всего сущего, сколько одна
фраза,  следующая   по   ободу,  т.  е.  бесконечная,  сначала  казалась  ей
невоплотимой на плоской и прямой  бумаге,  -- и  тем более она обрадовалась,
когда заметила, что всё-таки  получается  круг. Ее  совершенно  не занимало,
прилежно  ли  автор  держится исторической  правды,  -- она принимала это на
веру, -- ибо, если бы это было не так, то просто не стоило бы  писать книгу.
Зато  другая правда, правда, за которую он  один был ответственен, и которую
он один  мог найти, была  для  нее  так важна, что малейшая неуклюжесть  или
туманность слова казалась  ей  зародышем лжи, который  немедленно  следовало
вытравить. Одаренная  гибчайшей памятью, которая как плющ обвивалась  вокруг
слышанного  ею, она, повторением ей  особенно  понравившихся сочетаний слов,
облагораживала их собственным  тайным  завоем, и когда случалось,  что Федор
Константинович почему-либо менял запомнившийся ей  оборот, развалины портики
еще долго стояли на золотом горизонте, не желая исчезнуть. В ее отзывчивости
была необычайная  грация,  незаметно  служившая  ему  регулятором,  если  не