Тиргартене, в розариуме, там где статуя принцессы с каменным веером".
"Приятные перспективы", -- сказал Федор Константинович.
А как-то через несколько дней ему под руку попался всё тот же шахматный
журнальчик, он перелистал  его, ища недостроенных мест, и, когда  оказалось,
что всё уже сделано,  пробежал глазами отрывок  в два столбца из  юношеского
дневника   Чернышевского;  пробежал,  улыбнулся  и  стал  сызнова  читать  с
интересом.  Забавно-обстоятельный  слог,  кропотливо  вкрапленные   наречия,
страсть  к  точке  с запятой,  застревание мысли в  предложении  и  неловкие
попытки ее  оттуда  извлечь (причем она  сразу застревала в  другом месте, и
автору приходилось опять возиться с занозой), долбящий,  бубнящий звук слов,
ходом  коня передвигающийся  смысл  в мелочном  толковании  своих мельчайших
действий, прилипчивая нелепость этих действий (словно у человека руки были в
столярном  клее,  и  обе  были  левые),   серьезность,  вялость,  честность,
бедность,  --  всё  это  так  понравилось  Федору  Константиновичу, его  так
поразило и развеселило допущение,  что автор, с таким умственным и словесным
стилем, мог  как-либо повлиять на литературную судьбу  России, что на другое
же  утро  он  выписал  себе  в  государственной  библиотеке  полное собрание
сочинений Чернышевского.  По мере того, как он читал, удивление его росло, и
в этом чувстве было своего рода блаженство.
Когда,  спустя  неделю,  он  принял  телефонное приглашение  Александры
Яковлевны  ("Что это  вас совсем  не видать?  Скажите,  вы  сегодня  вечером
свободны?"), то "8х8" с собой не захватил:  в этом журнальчике  уже была для
него  сентиментальная драгоценность,  воспоминание встречи. В гостях у своих
друзей он нашел инженера  Керна и объемистого, с толстым  старомодным лицом,
очень  гладкощекого  и  молчаливого господина, по фамилии Горяинова, который
был известен  тем,  что,  отлично пародируя  (растягивал рот, причмокивал  и
говорил  бабьим   голосом)  одного   старого,   несчастного   журналиста  со
странностями   и  неважной  репутацией,  так  свыкся  с  этим  образом  (тем
отомстившим ему), что, не  только так же растягивал к низу  углы рта,  когда
изображал других своих знакомых, но даже сам, в нормальном разговоре начинал
смахивать на него. Александр Яковлевич, осунувшийся и притихший  после своей
болезни,  -- ценой этого потускнения выкупивший себе  на время здоровье,  --
был  в тот вечер как будто оживленнее,  и даже появился знакомый тик; но уже
призрак Яши не сидел в углу, не облокачивался сквозь мельницу книг.
"Вы  всё  попрежнему  довольны   квартирой?   --  спросила   Александра