лет тому назад я его видел в Карлсбаде, и он мне обещал когда-нибудь
приехать. Вот какой был слух".
"А я сегодня встретил Лишневского, и он мне рассказал про какого-то
своего знакомого, который жаловался, что в Карлсбаде теперь совсем не то, --
а раньше что было! пьешь воду, а рядом с тобой король Эдуард, прекрасный,
видный мужчина... костюм из настоящего английского сукна... Ну что ты
обиделась? В чем дело?"
"Ах, всё равно. Некоторых вещей ты никогда не поймешь".
"Перестань. Почему тут горячо, а тут холодно? Тебе холодно? Посмотри
лучше, какая бабочка около фонаря".
"Я уже давно ее вижу".
"Хочешь, я тебе расскажу, почему бабочки летят на свет? Никто этого не
знает".
"А ты знаешь?"
"Мне всегда кажется, что я вот-вот догадаюсь, если хорошенько подумаю.
Мой отец говорил, что это больше всего похоже на потерю равновесия, как вот
неопытного велосипедиста притягивает канава. Свет по сравнению с темнотой
пустота. Как она вертится! Но тут еще что-то есть, -- вот-вот пойму".
"Мне жалко, что ты так и не написал своей книги. Ах, у меня тысяча
планов для тебя. Я так ясно чувствую, что ты когда-нибудь размахнешься.
Напиши что-нибудь огромное, чтоб все ахнули".
"Я напишу, -- сказал в шутку Федор Константинович, -- биографию
Чернышевского".
"Всё, что хочешь. Но чтобы это было совсем, совсем настоящее. Мне
нечего тебе говорить, как я люблю твои стихи, но они всегда не совсем по
твоему росту, все слова на номер меньше, чем твои настоящие слова".
"Или роман. Это странно, я как будто помню свои будущие вещи, хотя даже
не знаю, о чем будут они. Вспомню окончательно и напишу. Скажи-ка, между
прочим, как ты в общем себе представляешь: мы всю жизнь будем встречаться
так, рядком на скамейке?"
"О нет, -- отвечала она певуче-мечтательным голосом. -- Зимой мы поедем
на бал, а еще этим летом, когда у меня будет отпуск, я поеду на две недели к
морю и пришлю тебе открытку с прибоем".
"Я тоже поеду на две недели к морю".
"Не думаю. И потом, не забудь, мы как-нибудь должны встретиться в
