бы хорошо,  если бы вы твердо решили, какой системы  желаете придерживаться,
чтобы затем от нее  не уклоняться. Если же вы почему-либо захотели бы писать
эту фамилию правильно,  то пишите  ее без accent."  Траум немедленно  на это
ответил восторженно-благодарственным письмом, продолжая заодно напирать. Ах,
как он  умел округлять и подслащивать  свои  письма,  какие были  тевтонские
рокоты  и  свисты  в  бесконечной  модуляции обращений  и  окончаний,  какие
учтивости: "Vous avez bien voulu bien vouloir..."
Его секретарша, Дора Витгенштейн, прослужившая у него четырнадцать лет,
делила небольшую,  затхлую комнату с  Зиной. Эта стареющая женщина с мешками
под  глазами, пахнущая  падалью  сквозь дешевый  одеколон,  работавшая любое
число  часов,  иссохшая  на траумовской  службе,  похожа была на несчастную,
заезженную лошадь,  у которой сместилась вся  мускулатура, и осталось только
несколько железных жил. Она была мало образована, строила жизнь на двух-трех
общепринятых   понятиях,  но  руководствовалась  какими-то  своими  частными
правилами в  обращении  с  французским  языком. Когда Траум  писал очередную
"книгу", то  вызывал ее к  себе на дом по воскресеньям,  торговался с ней за
оплату, задерживал  на  лишнее время; и,  бывало,  она с  гордостью сообщала
Зине, что его шофер ее отвез (правда, только до трамвайной остановки).
Зине приходилось заниматься не только переводами, но так же, как и всем
остальным  машинисткам,  переписыванием  длинных приложений,  представляемых
суду.  Часто  случалось также стенографировать, при  клиенте,  сообщаемые им
обстоятельства дела, нередко  бракоразводного.  Эти дела были  все  довольно
мерзостные,  комья  из  всяких  слипшихся  гадостей  и  глупостей.  Некто  в
Коттбусе,  разводясь с женщиной, по его  словам ненормальной, обвинял  ее  в
сожительстве с  догом, а главной  свидетельницей выступала дворничиха, будто
бы слышавшая через дверь, как та громко выражала псу восхищение относительно
некоторых деталей его организма.
"Тебе только смешно, -- сердито говорила Зина,  -- но, честное слово, я
больше не могу, не  могу, -- и я бы тотчас всю эту мразь бросила, если  б не
знала, что в другой конторе будет такая же мразь или хуже. Эта усталость  по
вечерам -- это  что-то феноменальное,  это  не поддается никакому  описанию.
Куда  я сейчас гожусь? У меня так хребет ломит от машинки, что хочется выть.
И главное, это никогда не кончится, потому  что, если  бы  это кончилось, то
нечего было бы есть, -- ведь мама ничего не может, -- она даже  в кухарки не
может пойти, потому  что будет рыдать на  чужой кухне и  бить  посуду, а гад