но,  зная,  что  Федор  Константинович  и  так  должен  в  лавке, равнодушно
отпустила  его. Он ушел с приятным чувством, что дома будет развлечение.  Не
только  отменно разбираясь  в  задачах,  но  будучи  в  высшей  мере  одарен
способностью к их составлению, он  в этом  находил  и отдых от литературного
труда, и таинственные уроки. Как литератору, эти упражнения не проходили ему
даром.
Шахматный  композитор  не   должен  непременно  хорошо   играть.  Федор
Константинович играл весьма посредственно и неохотно. Его  утомляла и бесила
дисгармония между  невыносливостью его шахматной  мысли в процессе борьбы  и
тем восклицательным блеском, к которому она порывалась. Для него составление
задачи  отличалось   от  игры   приблизительно  так,  как  выверенный  сонет
отличается от полемики  публицистов. Начиналось с того, что, вдали  от доски
(как  в другой области -- вдали  от бумаги) и  при  горизонтальном положении
тела на диване (т. е. когда тело становится далекой синей линией, горизонтом
себя самого),  вдруг,  от  внутреннего  толчка,  неотличимого от вдохновения
поэтического,  ему являлся  диковинный  способ осуществления  той  или  иной
изощренной эадачной идеи (скажем, союза  двух тем,  индийской и бристольской
-- или идеи вовсе новой). Некоторое время он с закрытыми глазами наслаждался
отвлеченной  чистотой   лишь   в  провидении   воплощенного  замысла;  потом
стремительно раскрывал сафьяновую  доску  и ящичек с  полновесными фигурами,
расставляя   их   начерно,  с  разбега,   и  сразу  выяснялось,   что  идея,
осуществленная так чисто  в  мозгу,  тут,  на  доске, требует --  для своего
очищения  от  толстой  резной  скорлупы  -- неимоверного труда,  предельного
напряжения  мысли,  бесконечных  испытаний  и   забот,   а  главное  --  той
последовательной  находчивости, из которой, в шахматном смысле, складывается
истина.  Соображая  варианты,  так  и этак исключая громоздкости построения,
кляксы и бельма подспорных пешек, борясь с побочными решениями, он добивался
крайней точности выражения, крайней экономии  гармонических  сил. Если бы он
не  был  уверен  (как  бывал  уверен  и  при литературном  творчестве),  что
воплощение замысла уже существует  в некоем другом мире, из которого  он его
переводил  в  этот,  то  сложная  и  длительная  работа  на  доске  была  бы
невыносимой   обузой  для  разума,  допускающего,   наряду  с   возможностью
воплощения,  возможность  его  невозможности. Мало-помалу  фигуры  и  клетки
начинали   оживать   и   обмениваться   впечатлениями.  Грубая  мощь   ферзя
превращалась  в  изысканную  силу,  сдерживаемую   и  направляемую  системой