длинный роман или коротенькую повесть (размер не играл роли),  он  навязывал
книге собственное окончание,  -- обыкновенно как раз противоположное замыслу
автора.  Другими   словами,   если   бы,   скажем,  Гоголь   приходился  ему
современником, и Линев о нем  писал, то он  прочно  остался бы  при невинном
убеждении,  что Хлестаков -- ревизор в самом  деле. Когда же, как сейчас, он
писал о  стихах, то простодушно употреблял прием так  называемых межцитатных
мостиков. Его разбор кончеевской  книги сводился  к тому, что  он за  автора
отвечал на  какую-то  подразумеваемую  альбомную анкету (Ваш любимый цветок?
Любимый герой? Какую добродетель вы больше всего цените?): "Поэт, -- писал о
Кончееве  Линев,  -- любит  (следовала цепочка цитат, искаженных насилием их
сочетания  и винительных  падежей). Его  пугает (опять  обрубки  стихов). Он
находит утешение в -- (та  же игра); но с другой стороны  --  (три  четверти
стиха, обращенных посредством кавычек в плоское  утверждение); иногда же ему
кажется, что" --  и тут  Линев, ненароком выковырнул что-то  более или менее
целое:

Виноград созревал, изваянья в аллеях синели.
Небеса опирались на снежные плечи отчизны...

--  и   это   было  так,  словно  голос   скрипки  вдруг  заглушил  болтовню
патриархального кретина.
На другом столе, рядом, были разложены советские издания,  и можно было
нагнуться  над  омутом московских газет,  над адом скуки, и  даже попытаться
разобрать сокращения, мучительную тесноту нарицательных инициалов, через всю
Россию  возимых  на  убой,  -- их  страшная связь  напоминала  язык товарных
вагонов  (бухание  буферов, лязг, горбатый  смазчик с фонарем, пронзительная
грусть  глухих станций, дрожь русских рельсов,  поезда  бесконечно  дальнего
следования).    Между   "Звездой"   и   "Красным   Огоньком"   (дрожащим   в
железнодорожном  дыму)  лежал  номер  шахматного  журнальчика  "8х8";  Федор
Константинович  перелистал   его,  радуясь   человеческому   языку  заданных
диаграмм, и  заметил статейку  с портретом жидкобородого старика, исподлобья
глядящего через очки, -- статейка была озаглавлена "Чернышевский и шахматы".
Он подумал, что  это  может позабавить  Александра Яковлевича, и, отчасти по
этой  причине,  отчасти потому,  что вообще любил  задачи, журнальчик  взял:
барышня, оторвавшись от Келлермана, "не сумела  сказать", сколько он  стоит,