отталкивание. Друзьям таланта Кончеева они, вероятно, покажутся прелестными.
Не будем спорить,  -- может быть, это действительно  так. Но в наше трудное,
по  новому  ответственное  время,  когда  в  самом  воздухе  разлита  тонкая
моральная  тревога,   ощущение   которой  является  непогрешимым   признаком
"подлинности"  современного поэта,  отвлеченно-певучие  пьески  о полусонных
видениях не могут никого обольстить. И право же от них переходишь с каким-то
отрадным  облегчением  к  любому   человеческому  документу,   к  тому,  что
"вычитываешь"  у  иного советского  писателя,  пускай  и  не  даровитого,  к
безхитростной  и  горестной  исповеди,  к  частному  письму, продиктованному
отчаянием и волнением".
Сначала  Федор  Константинович почувствовал  острое,  почти  физическое
удовольствие от этой статьи,  но тотчас  оно рассеялось, сменившись странным
ощущением,  словно он  принимал участие в хитром и дурном деле.  Он вспомнил
давешнюю улыбку Кончеева --  над этими строками, конечно,  -- и подумал, что
эта улыбка могла бы отнестись и к  нему, Годунову-Чердынцеву, заключившему с
критиком завистливый союз. Тут  же  он  вспомнил,  что сам  Кончеев  в своих
критических  обзорах  не  раз,   --   свысока   и   в   сущности   столь  же
недобросовестно, --  задевал Мортуса (который, кстати сказать, был в частной
жизни женщиной средних  лет,  матерью  семейства, в молодости  печатавшей  в
"Аполлоне" отличные стихи,  а  теперь скромно жившей в  двух шагах от могилы
Башкирцевой и  страдавшей неизлечимой  болезнью глаз,  что придавало  каждой
строке Мортуса какую-то трагическую ценность). И когда  Федор Константинович
почувствовал бесконечно лестную враждебность этой статьи, ему стало досадно,
что о нем так никто не пишет.
Он еще просмотрел еженедельный  иллюстрированный журнальчик, выходивший
в Варшаве, и нашел рецензию на тот же предмет, но совсем другого пошиба. Это
была  критика-буфф. Тамошний Валентин Линев, из номера  в номер безформенно,
забубенно и не вполне грамотно изливавший свои литературные впечатления, был
славен  тем,  что  не  только  не  мог  разобраться  в  отчетной  книге,  но
повидимому,  никогда не дочитывал ее  до конца.  Бойко  творя из-под автора,
увлекаясь собственным пересказом, выхватывая отдельные фразы в подтверждение
неправильных  заключений, плохо понимая начальные  страницы,  а в  следующих
энергично пускаясь по ложному следу, он добирался  до предпоследней  главы в
блаженном  состоянии пассажира  еще  не знающего  (а в его случае  так  и не
узнающего),  что сел не в тот поезд. Неизменно бывало, что, долистав вслепую