Федор Константинович добрался  до книжной лавки. В  витрине  виднелось,
среди  зигзагов,  зубцов и цифр советских обложек (это  было время,  когда в
моде  там  были  заглавия  "Любовь Третья", "Шестое  чувство",  "Семнадцатый
пункт"), несколько эмигрантских  новинок:  новый,  дородный, роман  генерала
Качурина "Красная Княжна", кончеевское "Сообщение", белые, чистые книги двух
маститых  беллетристов, "Чтец-Декламатор",  изданный в  Риге,  крохотная,  в
ладонь, книжка стихов молодой поэтессы, руководство "Что должен знать шофер"
и последний труд доктора Утина "Основы  счастливого брака". Было и несколько
старых петербургских гравюр, -- одна на зеркальный выворот, с  перестановкой
ростральной колонны по отношению к соседним зданиям.
В лавке хозяина не оказалось: он ушел к зубному врачу, и  его  заменяла
довольно  случайная  барышня,  читавшая  в углу  в неудобной  позе "Туннель"
Келлермана  по-русски.  Федор Константинович подошел  к  столику,  где  были
разложены эмигрантские  периодические  издания.  Он  развернул  литературный
номер  парижской "Газеты"  и  с холодком  внезапного волнения увидел большой
фельетон Христофора Мортуса, посвященный "Сообщению". "А вдруг бранит?" -- с
безумной  надеждой  успел  подумать он,  уже, впрочем,  слыша в ушах, вместо
мелодии хулы, мчащийся гул оглушительных похвал. Он жадно начал читать.
"Не  помню кто  --  кажется,  Розанов,  говорит  где-то",  --  начинал,
крадучись,  Мортус;  и,  приведя сперва,  эту  недостоверную  цитату,  потом
какую-то  мысль, кем-то высказанную в парижском кафе  после чьей-то  лекции,
начинал суживать эти искусственные круги вокруг "Сообщения" Кончеева, причем
до конца  так  и не  касался  центра,  а  только изредка  направлял  к  нему
месмерический жест с внутреннего круга -- и опять кружился. Получалось нечто
вроде  тех  черных  спиралей  на   картонных  кругах,  которые,  в  безумном
стремлении обратиться  в мишень, бесконечно вращаются  в витринах берлинских
мороженников.
Это  был ядовито-пренебрежительный  "разнос", без единого  замечания по
существу,  без единого  примера, -- и не столько слова, сколько  вся  манера
критика  претворяла в  жалкий и сомнительный призрак книгу, которую на самом
деле Мортус не мог не  прочесть с  наслаждением, а потому  выдержек избегал,
чтобы не напортить себе  несоответствием между тем, что он  писал,  и тем, о
чем он  писал; весь фельетон казался сеансом с вызовом духа, который заранее
объявляется если не шарлатанством, то обманом чувств. "Эти стихи,  -- кончал
Мортус, --  возбуждают  у  читателя  какое-то неопределенное и непреодолимое