быть, посвистывают, разуваясь.
Перейдя Виттенбергскую  площадь,  где,  как  в  цветном  кинематографе,
дрожали  на  ветру  розы вокруг  античной  лестницы,  ведущей  на  подземную
станцию, он  направился в русскую  книжную лавку:  между уроками был просвет
пустого  времени.  Как   бывало  всегда,  когда  он  попадал  на  эту  улицу
(начинавшуюся  под  покровительством   огромного   универсального  магазина,
торгующего всеми формами местного безвкусия, а кончавшуюся, после нескольких
перекрестков,  в   бюргерской   тиши,   с  тополевой  тенью   на   асфальте,
разрисованном   детскими   мелками),  он   встретил   пожилого,   болезненно
озлобленного  петербургского литератора, носящего летом пальто, чтобы скрыть
убожество костюма, страшно тощего, с карими  глазами на выкате,  брезгливыми
морщинами у обезьяньего  рта и  одним длинным загнутым волосом, растущим  из
крупной  черной  поры на  широком  носу -- подробность,  больше привлекавшая
внимание  Федора  Константиновича, чем  разговор  этого  умного  каверзника,
немедленно  при встрече приступавшего к чему-то вроде притчи, к отвлеченному
и длинному анекдоту из прошлого, оказывавшемуся лишь предисловием к забавной
сплетне  об общем знакомом.  Едва Федор Константинович развязался с ним, как
завидел  двух других  литераторов, добродушно-мрачного  москвича,  осанкой и
обликом   несколько    напоминавшего   Наполеона   островного   периода,   и
сатирического поэта из "Газеты", тщедушного, беззлобно остроумного человека,
с тихим хриплым голоском. Эти двое, как и предыдущий, неизменно попадались в
данном  районе,  которым  пользовались для  неторопливых  прогулок,  богатых
встречами, так что  получалось, как если  бы тут,  на  этой немецкой  улице,
блуждал призрак  русского  бульвара, или  даже  наоборот:  улица  в  России,
несколько  прохлаждающихся  жителей и  бледные тени  бесчисленных инородцев,
мелькавшие промеж них,  как привычное и едва заметное наваждение. Поговорили
о только  что  встреченном  писателе, и Федор Константинович поплыл  дальше.
Через несколько шагов он заметил Кончеева, читавшего  на тихом  ходу  подвал
парижской "Газеты" с удивительной,  ангельской  улыбкой на  круглом лице. Из
русского гастрономического магазина вышел инженер Керн, опасливо суя пакетик
в портфель, прижатый к  груди, а на поперечной  улице (как стечение людей во
сне или в последней главе "Дыма") мелькнула Марианна  Николаевна Щеголева  с
какой-то  другой  дамой,  усатой  и  очень   полной,  которая  кажется  была
Абрамовой.  Немедленно  затем  пересек  улицу Александр  Яковлевич,  -- нет,
ошибка, -- даже не очень похожий на него господин.