сборничек  стихов  Кончеева "Сообщение",  только-что  вышедший. На коврике у
кушетки-постели валялась  вчерашняя  газета  и  зарубежное издание  "Мертвых
Душ".  Всего  этого он сейчас не  видел,  но всё  это  было  тут:  небольшое
общество предметов, приученное к  тому, чтобы становиться невидимым и в этом
находившее свое назначение, которое выполнить только и могло оно при наличии
определенного  состава.  Он  был  исполнен  блаженнейшего  чувства:  это был
пульсирующий  туман,  вдруг начинавший говорить человеческим голосом.  Лучше
этих мгновений ничего не могло  быть на свете. Люби лишь то, что редкостно и
мнимо, что крадется окраинами  сна, что злит глупцов,  что смердами казнимо;
как  родине,  будь вымыслу  верна. Наш час настал.  Собаки и калеки  одни не
спят. Ночь летняя  легка.  Автомобиль,  проехавший, навеки  последнего  увез
ростовщика.  Близ  фонаря,  с  оттенком  маскарада,  лист  жилками  зелеными
сквозит. У тех ворот -- кривая тень Багдада, а та звезда над Пулковом висит.
О, поклянись что -- --
Из  передней  грянул  звон телефона. По  молчаливому  соглашению  Федор
Константинович его обслуживал в отсутствие хозяев. А  что, если  я теперь не
встану? Звон длился, длился, с  небольшими  перерывами для перевода дыхания.
Он не желал умереть: оставалось его убить. Не выдержав, с  проклятием, Федор
Константинович как  дух  пронесся  в  переднюю.  Русский  голос  раздраженно
спросил,  кто говорит. Федор  Константинович  мгновенно  его  узнал: это был
неведомый  абонент  --  по  прихоти  случая,  соотечественник --  уже  вчера
попавший не туда, куда хотел, и нынче опять, по сходству номера, нарвавшийся
на  это  же неправильное  соединение. "Уйдите,  ради  Христа",  сказал Федор
Константинович и с брезгливой поспешностью повесил трубку. На минуту зашел в
ванную, выпил на кухне чашку холодного кофе и ринулся обратно в постель. Как
звать тебя? Ты полу-Мнемозина, полумерцанье в  имени твоем, -- и странно мне
по сумраку Берлина  с полувиденьем  странствовать  вдвоем. Но вот скамья под
липой освещенной... Ты  оживаешь в судорогах слез: я  вижу взор  сей  жизнью
изумленный и бледное сияние волос. Есть у меня сравненье на примете, для губ
твоих, когда целуешь ты: нагорный снег, мерцающий в Тибете, горячий ключ и в
инее цветы.  Ночные  наши, бедные  владения, --  забор, фонарь,  асфальтовую
гладь --  поставим на туза воображения,  чтоб целый мир у ночи  отыграть! Не
облака -- а горные отроги; костер в лесу, -- не лампа у окна... О поклянись,
что до конца дороги ты будешь только вымыслу верна...
В полдень послышался клюнувший  ключ, и характерно трахнул замок: это с