--------
Глава третья

Каждое утро, в начале девятого, один и тот  же звук за тонкой стеной, в
аршине от  его виска, выводил его из  дремоты. Это был чистый,  круглодонный
звон стакана, ставимого обратно на стеклянную полочку; после чего, хозяйская
дочка откашливалась. Потом был прерывистый треск вращающегося  валика, потом
--  спуск  воды,  захлебывающейся, стонущей  и  вдруг пропадавшей, потом  --
загадочный  внутренний вой  ванного  крана, превращавшийся  наконец в  шорох
душа. Звякала  задвижка,  мимо  двери  удалялись шаги.  К ним  навстречу шли
другие, темно-тяжелые, с пришлепом: это Марианна Николаевна спешила на кухню
варить  дочке кофе. Было  слышно,  как сначала газ  не  брал  спички,  шумно
лопаясь;  укрощенный, вспыхивал и ровно шипел. Первые шаги возвращались, уже
на каблуках; на кухне начинался скорый, сердито  взволнованный разговор. Как
иные  говорят  с южным  или московским  акцентом, так мать и дочь  неизменно
говорили между собой с произношением ссоры. Голоса были схожи, оба смуглые и
гладкие,  но один был грубее и  как бы  теснее, другой  -- вольнее и чище. В
рокоте материнского была просьба, даже  виноватая просьба; в укорачивающихся
ответах  дочери  звенела  злость.  Под эту  невнятную  утреннюю  бурю  Федор
Константинович опять мирно засыпал.
В редеющей местами  дремоте  он  различал  звуки  уборки;  стена  вдруг
рушилась на него: это половая щетка поехала и хлопнулась у его двери.  Раз в
неделю толстая,  тяжело переводившая дух, пахнувшая кислым  потом швейцариха
приходила  с пылесосом, и тогда  начинался ад, мир рвался  на части,  адский
скрежет проникал в самую душу, разрушая ее, и гнал Федора Константиновича из
постели, из комнаты, из дома. Обычно же,  около десяти Марианна Николаевна в
свою очередь занимала ванную, а после нее, уже харкая на ходу, туда следовал
Иван  Борисович.  Воду  он  спускал  до  пяти  раз; ванной  не  пользовался,
удовлетворяясь лепетом маленького умывальника. К  половине одиннадцатого всё
в  доме стихало:  Марианна  Николаевна уходила  за хозяйственными покупками,
Щеголев  --  по  своим  темным  делам.  Федор  Константинович  погружался  в
блаженную  бездну,  в  которой теплые  остатки  дремоты мешались  с чувством
счастья, вчерашнего и предстоящего.
Довольно часто теперь  он день начинал стихотворением. Лежа навзничь, с